Сказала это, стоя у плиты. Готовила гречку. Руки не дрожали. Голос был ровный, как будто говорила о погоде. Он сидел за столом, читал что-то на телефоне. Поднял голову медленно. Не сразу понял.
— Что?
— Беременна. Шесть недель.
Он опустил телефон. Смотрел на меня. Глаза — сначала широко, потом прищурились. Как будто пытался разглядеть, шучу я или нет.
— Серьёзно?
— Да.
Пауза. Долгая. Слышно, как на плите кипит вода в кастрюле.
— И… что значит «выбирать»?
— Значит, что я не буду рожать ребёнка в доме, где живёт твоя мать. Она съезжает. Или я уезжаю. Одна.
Он встал. Подошёл ближе. Лицо бледное.
— Марина, это… это жестоко.
— Нет. Это реалистично. Ты думаешь, я хочу, чтобы она учила меня, как пеленать? Как кормить? Чтобы она брала моего ребёнка на руки без спроса? Чтобы говорила: «Ой, ты всё неправильно делаешь, дай я»? Нет. Ни за что.
Он провёл рукой по лицу.
— Но куда она денется? У неё же…
— Есть своя квартира. В которой она не живёт три года. Пусть возвращается. Или продаёт и покупает что-то рядом. Но не здесь.
— Она не сможет одна.
— Сможет. Ей шестьдесят два, а не сто. Или… — я повернулась к нему. — Или ты переезжаешь к ней. Помогаешь. А я остаюсь здесь. С ребёнком.
Он отступил. Сел на стул. Смотрел в пол.
— Это ультиматум.
— Да. После трёх лет молчания — да. Ультиматум.
Я выключила плиту. Гречка ещё не сварилась. Какая разница.
— Когда ты узнала?
— Вчера. Тест. Потом врач.
— Почему не сказала сразу?
— Хотела понять… что чувствую. А чувствую я страх. Не из-за ребёнка. Из-за неё. Из-за того, что она снова всё захватит. Как захватила наш дом.
Он молчал. Потом поднял голову.
— А ребёнок… мой?
У меня перехватило дыхание. Не от обиды. От… удивления. Что он может подумать такое.
— Да, — сказала я тихо. — Твой. Хочешь, покажу тесты? Или запись с камеры наблюдения в спальне? Там хорошо видно, как мы занимаемся сексом раз в месяц, когда устаём слишком сильно, чтобы ругаться.
Он снова опустил глаза.
— Прости. Я не это…
— Знаю, что не это. Ты просто ищешь причину не решать проблему. Как всегда.
Я вышла из кухни. Пошла в спальню. Легла на кровать. Положила руку на живот. Плоский ещё. Ничего не чувствуется. Только страх. Глухой, как колокол.
Он не пошёл за мной. Слышала, как хлопнула входная дверь. Ушёл. Куда? К ней, наверное. Жаловаться. «Мама, представляешь, Марина беременна. И говорит, чтобы ты съезжала». А она заплачет. Скажет: «Как же так, сынок, я же бабушка, я же помогу». А он снова застрянет между нами. Только теперь ставки выше. Не просто брак. Ребёнок.
Я закрыла глаза. Вспомнила, как год назад мы говорили о детях. Он хотел. Я — нет. Говорила: «Сначала наладим отношения». Он обижался. «Какие ещё отношения? Всё нормально». Нормально. Да. Нормально — это когда его мама живёт в соседней комнате и решает, что мы едим на ужин. Нормально.
А теперь… ребёнок. Не запланированный. Случайность. Ирония судьбы. Или последний шанс. Чтобы всё изменилось. Или чтобы всё окончательно развалилось.
Через два часа он вернулся. Вошёл в спальню. Села на край кровати.
— Говорил с мамой.
— И?
— Она… в шоке. Говорит, конечно, уедет. Но… ей нужно время.
— Сколько?
— Месяц. Чтобы квартиру привести в порядок. Там же после съёмщиков всё запущено.
— Хорошо. Месяц.
Он посмотрел на меня.
— Ты действительно готова уйти, если что?
— Да.
— Одна? С ребёнком?
— Да. Лучше одна, чем в аду на троих. Или вчетвером, если считать твою мать.
Он кивнул. Потом лёг рядом. Не обнимая.
— Я хочу этого ребёнка, — сказал он в потолок.
— Я тоже. Но не на таких условиях.
— Понимаю.
Помолчали.
— Мама предложила… помочь с деньгами. На ремонт в её квартире. Чтобы быстрее.
— Твоими деньгами?
— Нашими.
— Нет. Не нашими. Твоими. Если хочешь — помогай. Из своей зарплаты. Моя — на ребёнка. И на мою ипотеку.
Он вздохнул.
— Жёстко ты.
— Жизнь жёсткая.
Повернулся ко мне. Положил руку мне на живот.
— Ничего не чувствуется.
— Ещё рано.
— Страшно?
— Ужасно.
— Мне тоже.
Мы лежали так. Рука его была тёплой. И в этот момент я вдруг почувствовала не злость, а жалость. К нему. К себе. К этому крошечному существу внутри, которое ещё не знает, в какой мир придёт.
— Мы справимся? — спросил он шёпотом.
— Не знаю. Но попробуем.
Он обнял меня. Крепко. И я разрешила себе расслабиться. Ненадолго.
На следующий день Галина Николаевна вела себя странно. Тихая, почти невидимая. Не лезла с советами. Не спрашивала, как я себя чувствую. Просто ходила по квартире, как тень. Иногда я ловила её взгляд — он был… пустой. Не злой. Потерянный.
Раз в день она спрашивала Сергея: «Как Марина?» Он отвечал: «Нормально». Всё.
А я… я ходила на работу. Делала вид, что всё как всегда. Только по утрам тошнило. Пряталась в туалете, терпела. Потом шла обратно к компьютеру. Цифры, отчёты. Мир, который не знал, что у меня внутри растёт человек. И что этот человек может изменить всё. Или разрушить.
Через неделю она начала собираться. Не торопясь. Выносила коробки с вещами на балкон. Говорила по телефону с ремонтниками. Договаривалась о стоимости работ. Сергей дал ей денег. Я не спрашивала, сколько. Не хотела знать.
Иногда ночью я просыпалась и слышала, как она плачет. Тихо, в подушку. И мне хотелось встать, пойти, сказать: «Оставайтесь». Но я не шла. Потому что если она останется, я сойду с ума. И ребёнок вырастет в этой атмосфере тихой войны. Нет. Лучше пусть плачет она. Чем будем плакать мы все.
Врач сказал, что всё в порядке. Сердцебиение есть. Срок — семь недель. Дал витамины. Сказал: «Побольше отдыхайте, поменьше стрессов». Я рассмеялась прямо в кабинете. Он посмотрел с недоумением. «Я серьёзно». — «Я тоже».
Сергей ходил со мной на УЗИ. Смотрел на экран, где было видно маленькое пятнышко. Улыбался. Потом взял меня за руку. «Наше». — «Да». В тот момент я поверила, что всё может быть хорошо.
Но вечером, дома, она спросила: «Ну как, всё хорошо с малышом?» И в её голосе было столько жадного любопытства, что меня передёрнуло. «Всё хорошо». — «А пол уже видно?» — «Ещё нет». — «Надеюсь, мальчик. Серёжа всегда хотел сына». Я промолчала. А Сергей сказал: «Мам, не надо». Она обиженно надулась. «Я же просто».
Просто. Да. Она всегда «просто». А потом оказывается, что она уже купила распашонки. Синие. Для мальчика.
Месяц пролетел быстро. Квартиру она отремонтировала. Переехала. В последний день стояла в прихожей с сумкой. Смотрела на нас.
— Ну, я пошла.
— Хорошо, мама. Позвони, как доедешь.
— Обязательно.
Она посмотрела на мой живот. Потом на меня.
— Береги себя.
— Спасибо.
Она кивнула. Развернулась. Ушла.
Дверь закрылась. Тишина. Сергей стоял, смотрел на закрытую дверь. Потом обернулся.
— Всё.
— Да.
— Теперь мы одни.
— Да.
Он подошёл, обнял меня. Мы стояли так, посреди прихожей. А я думала: вот и всё. Три года кошмара закончились. Почему же я не чувствую радости? Только пустоту. И усталость.
Но потом, через несколько дней, пустота стала заполняться. Медленно. Мы начали говорить. Обо всём. О детстве. О мечтах. О том, какими родителями будем. Иногда спорили. Но это были наши споры. Без третьего лица, которое поддакивает ему и осуждающе смотрит на меня.
Она звонила каждый день. Спрашивала о моём самочувствии. Я передавала трубку Сергею. Он говорил с ней пять минут, потом вешал. «Всё нормально». — «Хорошо».
Иногда она приезжала в гости. С пирогами. Сидела на кухне, пила чай. Рассказывала о соседях. Смотрела на мой живот. «Растёт». — «Да». Потом уезжала. И после её отъезда Сергей был задумчивым. Но не грустным. Как будто… смирившимся.
А ребёнок рос. Живот округлился. Я перестала помещаться в свои джинсы. Купила специальные штаны. Сергей трогал живот по вечерам, ждал толчков. «Он шевелится?» — «Ещё нет». — «Скоро».
И вот однажды ночью я почувствовала. Лёгкое, едва заметное движение. Как пузырёк воздуха. Я разбудила Сергея. «Кажется, шевельнулся». Он положил руку. Ждал. Ничего. «Показалось». — «Наверное». Но через неделю шевеления стали регулярными. Он наконец почувствовал. Сиял как ребёнок. «Он сильный!» — «Или она».
Мы не спрашивали пол. Хотели сюрприз.
Шло время. Я ушла в декрет. Сидела дома, читала книги о родительстве. Обдумывала, как всё будет. Сергей работал больше. Говорил: «Надо копить на коляску, кроватку». Иногда я ловила себя на мысли, что я… счастлива. Не безумно, не восторженно. Тихо. Спокойно. Как после долгой бури.
Она… она стала реже звонить. Раз в неделю. Потом раз в две. Видимо, нашла себе жизнь. Ходит в клуб по интересам для пенсионеров, смотрит сериалы. Иногда присылает фото — цветы на балконе, кот, которого подобрала. Живёт. Без нас.
И я рада. Потому что теперь у меня есть своя жизнь. С мужем. С ребёнком внутри. С тишиной в доме, которую не нарушает никто, кроме нас.
Иногда, конечно, страх возвращается. А что, если после родов всё изменится? Если он захочет, чтобы она помогала? Если она снова влезет? Но я гоню эти мысли. Потому что сейчас — сейчас всё хорошо. И я хочу верить, что так и будет.
А сегодня утром он принёс завтрак в постель. Тост с авокадо. «Для малыша витамины». Я съела. Потом он положил руку мне на живот. Ребёнок толкнулся в ответ. Мы рассмеялись.
— Видишь, он уже с нами общается.
— Да.
— Я люблю тебя.
— Я тоже.
Он встал, пошёл готовиться к работе. Я осталась лежать. Смотрю в потолок. Думаю: какой он будет, этот маленький человек? На кого похож? Что я ему скажу, когда он вырастет? Скажу ли, как боролась за то, чтобы он родился в спокойной семье? Наверное, нет. Это моя история. Не его.
Но я точно знаю одно: его дом будет его домом. Без чужих тётей и бабушек, которые решают за него. Без войн за территорию. Без шёпота за стеной. Только мама, папа и он. И тишина. Та самая, за которую я так боролась.
И кажется, это того стоило. Все слёзы, все ссоры, все эти три года ада. Потому что теперь у меня есть это. И я никому не позволю это отнять.
Никому.
Конец.
#зазакрытойдверью #семейнаядрама #историяизжизни #психологияотношений #свекровь #токсичныеотношения #границывотношениях #манипуляции #москва #сильнаяженщина #правдажизни #женскоесчастье