Я до сих пор помню эту щемящую тоску, когда мы в школе изучали «Вишневый сад». Учительница литературы рассказывала про «гибель дворянского гнезда», а мы искренне жалели несчастную, утонченную Раневскую. Нас учили, что стук топора по дереву — это звук разрывающегося сердца России. Я всегда считала эту пьесу самой грустной и безысходной в нашей классике. Пока однажды, уже будучи взрослой, не открыла переписку Чехова и мемуары Станиславского.
Посмотрите на титульный лист пьесы. Там, черным по белому, рукой Антона Павловича выведено: «Комедия в четырех действиях». Не драма, не трагедия, а КОМЕДИЯ.
Мне кажется, мы стали заложниками величайшей театральной ошибки длиной в столетие. Мы привыкли смотреть на Чехова глазами режиссеров, которые нагнетают пафос, а не глазами самого писателя. И сегодня я предлагаю вам снять эти «очки жалости» и разобраться: почему автор в этой пьесе смеялся там, где мы привыкли плакать?
Исторический детектив. Как у нас украли смех
1903 год: Антон Павлович неизлечимо болен, жить ему осталось меньше полугода. Но он спешит закончить рукопись, которую сам называет «веселой пьесой» и даже «фарсом». Он отправляет текст в МХТ, предвкушая, как зритель будет хохотать над нелепостью человеческой натуры.
Первым читателем становится Константин Станиславский, который потом в постановке сыграет Гаева. И что он делает? Он рыдает. В письме Чехову великий режиссер признается:
«Это не комедия, это трагедия... Я плакал, как женщина, хотел сдержаться, но не мог».
Станиславский увидел в тексте эпитафию уходящей эпохе, красивую сказку о гибели культуры под напором грубого капитала.
Знаете, как отреагировал Чехов? Он был в бешенстве и в письмах жене жаловался:
«Станиславский сгубил мою пьесу».
Честно говоря, в этом споре я целиком на стороне Антона Павловича. Вы пишете злую сатиру, шарж на глупость и бездействие, а из вашего текста делают слезливую драму с заламыванием рук. Это же подмена понятий получается. Чехов хотел, чтобы мы смеялись над инфантильностью героев, а нас заставили им сочувствовать.
Раневская. Она «тонкая натура» или памятник эгоизму?
Давайте проведем эксперимент. Забудем про школьные штампы о «символе уходящей России» и посмотрим на Любовь Андреевну Раневскую как на реального человека.
Женщина приезжает из Парижа, где ее обобрал любовник. Денег нет, имение заложено, проценты не выплачены, на носу торги - ситуация катастрофическая. Любой адекватный человек начал бы судорожно искать выход и экономить каждую копейку.
Что делает наша героиня? Она устраивает грандиозный бал! С оркестром! В день, когда ее дом пускают с молотка. Это даже не пир во время чумы, это какой-то абсурдный детский сад. Варя, ее приемная дочь, которая тащит на себе все хозяйство, в отчаянии говорит:
«Вы наняли музыкантов, а чем платить?».
Но окончательно мое отношение к ней изменила сцена с прохожим. Случайный бродяга просит милостыню. Дома, напомню, слуг кормят одним горохом. А Раневская, не найдя мелочи, отдает ему золотой рубль.
Я перечитала эти сцены сейчас и испытала не жалость, а раздражение. Для меня Раневская — не жертва обстоятельств. Это памятник человеческому эгоизму.
Согласитесь, есть что-то чудовищное в том, чтобы покупать себе эмоцию «я добрая и щедрая барыня» ценой голода собственных детей. Это не аристократизм, это поза. Чехов, как опытный врач, ставил ей диагноз — тотальный инфантилизм. А мы почему-то называем это «тонкой душевной организацией».
Реабилитация Лопахина: единственный взрослый в комнате
А теперь давайте оправдаем Ермолая Лопахина. Того самого «хищника», который якобы срубил красоту ради наживы.
Если убрать предвзятость, Лопахин — единственный персонаж пьесы, который мне с годами стал симпатичен. Он единственный адекватный взрослый в этом дворянском детском саду. Он не хочет их выгонять, а искренне пытается их спасти.
Вспомните, он же приходит к ним с готовым бизнес-планом. Разбить имение на участки. Сдавать дачникам. Доход — 25 тысяч рублей в год. По тем временам — состояние, которое позволит закрыть долги и жить припеваючи. Лопахин буквально сует им в руки лотерейный билет с выигрышем. Он бегает за ними, умоляет: «Соглашайтесь! Другого выхода нет!».
И что отвечают ему наши «духовные» аристократы?
“Дачи и дачники — это так пошло”.
Вы понимаете всю иронию Чехова? Им предлагают миллионы и спасение. А они морщат нос: «Фи, дачники...». Этот ответ — чистый анекдот. Мне кажется, Чехов любил Лопахина больше, чем «вишневых» хозяев, потому что он человек дела, а не пустых, красивых слов.
Фирс и настоящая «комедия положений»
И, наконец, финал. Тот самый момент, когда «комедия» Чехова становится по-настоящему страшной.
Шампанское выпито (кстати, купленное Лопахиным, к которому никто не притронулся из гордости), чемоданы собраны. Все говорят красивые слова прощания, плачут о «родном гнезде», о любви к этим стенам. И уезжают, оставляя Фирса в одиночестве и забывая его..
Знаете, почему это все-таки комедия, пусть и черная? Потому что комедия строится на несоответствии. Несоответствии слов и дел. Герои так много и пафосно говорят о любви, о высоких материях, но забывают живого человека, как старый зонтик или сломанный стул.
Для меня финал с Фирсом — это приговор всей их «духовности». Нельзя быть высокодуховным и бездушным одновременно. Их слезы ничего не стоят, потому что за ними нет ответственности за тех, кого они приручили.
О чем на самом деле эта пьеса: мои мысли
«Вишневый сад» — это не история про плохих капиталистов и хороших дворян. Это история о людях, которые категорически отказались взрослеть. Я думаю, нам стоит перестать плакать над срубленными деревьями. Сад был обречен не потому, что пришло «новое время», а потому что его владельцы предпочли закрыть глаза ладошками и ждать чуда, вместо того чтобы действовать.
Чехов смеялся не над их горем, а над позерами, которые предпочитают красиво страдать, вместо того чтобы просто начать работать. И этот смех Антона Павловича — лучшее лекарство от наших собственных иллюзий.
Подписывайтесь на наш канал "Букмания" — все о мире книг.