Велика и необъятна наша страна. До такой степени, что само пространство рождает лингвистические баррикады. Где-то, на её окраинах, хлеб величают буханкой, не подозревая, что в столице это слово уже лет двадцать как сдано в архив в пользу нейтрального «булка». А в благородном Петербурге вас, конечно, вежливо поправят, но в душе осудят, если вы входную часть в доме назовёте просто «подъездом», а не сакральной «парадной».
Ирония в том, что споры за чистоту языка порой ведутся с такой страстью, будто от выбора слова зависит судьба отечества. Что уж говорить о случаях, где сталкиваются не просто термины, а целые философии быта.
Возьмём, к примеру, простейшее действие: взять в ладонь некую сыпучую субстанцию. Сколько её? Ответ, казалось бы, очевиден. Но именно здесь проходит незримая, но острая граница между «горстью» и «жменью».
Спор этот, как водится, вспыхнул на благодатной, гостеприимной кубанской земле из-за сущей мелочи — в прямом и переносном смысле. Гостивший у друга-кубанца сибиряк Михаил попросил разменять мелкую купюру. Тот, деловито перебирая монеты у себя в кошелке, обронил:
— Щас, Миш, подожди малость. Надо тебе жменю монет отсчитать.
Михаил замер, перебирая в ухе странное и какое-то непонятное слово. Жменю? Он переспросил с вежливым недоумением, опасаясь, вдруг это какое-то бранное слово:
— Жменю? Это… ты про что?
— Ну жмень, что никогда не слышал?
— Нет. Что это?
— Ну, что, что… — Виктор на секунду задумался, словно ему впервые пришлось объяснять, что такое «рука». Он сжал ладонь в характерный ковшик и показал. — Ну, вот столько. В ладошке.
— А-а-а… — в голосе Михаила прозвучало долгожданное узнавание. — Ты хотел сказать горсть?
— Ну, можно и так сказать, — махнул рукой Виктор, но было поздно. Семантика сражения была запущена.
Для Михаила, инженера из крупного города, где слова обязаны быть точными, как чертёж, «жменя» прозвучала как вопиющая безграмотность. Для Виктора, выросшего в среде, где важнее не слова, а паузы между ними, «горсть» показалась сухой, казённой мерой, лишённой души и щедрости. Один отстаивал норму и грамматику языка, другой — традицию и свободный образ мышления.
Завязался тот самый спор, что миллионы раз возникал в соцсетях: о диалектике и лингвистике. «Горсть» — это литературное слово, а значит —закон, наука, точность. «Жмень» — это поэзия, щедрость, жест. Одна сторона апеллировала к словарям, другая — к генетической памяти предков, насыпавших зерно в закрома.
И пока спорщики размахивали лингвистическими шашками, к ним подошел третий, сосед Иван, из дома напротив. Человек неприметный, но с таким спокойным, знающим лицом, какое бывает у старых аптекарей или кладовщиков. Он выслушал аргументы и мягко вмешался.
«Вы оба правы, — сказал он так, что спор тут же затих. — Но вы смотрите на слова как на догму. А ведь есть ещё и контекст. И есть те, кто владеет обоими словами, как двумя разными инструментами. В отчёте я напишу «взял на пробу горсть зерна». А соседу по даче скажу: «Кинь в ведро жменю той прикормки». А иногда, — он усмехнулся, — когда хочется и точности, и души, выручает старое доброе «пригоршня». В нём и мера есть, и объём».
— Позвольте! — внезапно оживился Виктор, до этого защищавший «жменю». — «Пригоршня» — это же, строго говоря, две ладони, сложенные вместе! Это ж почти «охапка»! Совсем не то. А «жменя» — она одна, конкретная. Взял одной рукой — вот тебе и жмень. Гораздо точнее!
— Ну, это ты хватил, — вспылил, к всеобщему удивлению, сосед Иван, который до этого старался поддерживать аристократический, сдержанный вид. — «Пригоршня» — это от слова «горсть». То есть, та же горсть, но с прибавкой, с горкой. Одна ладонь, но полная до краёв. А две — это уже «пригоршни». Во множественном числе!
— Да мы что, с прибором мерять собрались? — парировал Виктор. — В живой речи кто это различает? «Дай мне жменю семечек» — и любой поймёт, что нужно делать это одной рукой, а с твоими пригорошнями поди-ка разберись!
Так начался второй акт великого противостояния. Спорили с яростью древних философов, делящих ангелов на кончике иглы. Виктор и Иван, забыв про изначальный предмет раздора с Михаилом, с упоением докапывались до сути «пригоршни», приводя примеры из детства, из армии, из неписанного устава житейской мудрости.
Спорили они жарко, до хрипоты, до седьмого пота. Спорили, пока длинные кубанские сумерки не начали синеть, а комары не принялись за свою вечернюю вахту. И тут, так удачно, тётя Маша, жена Виктора, высунулась из окна и сказала голосом, не терпящим возражений:
— Мужики! А ну заткнулись все и идите ужинать, борщ стынет! И чтобы быстро, а то сейчас каждому по горсти перца в тарелку положу!
— Вот, слышали? — Оживился Михаил, до этого спасовавший перед спорящими соседями, — а я вам говорил!
И, довольный, что житейская практика в лице тёти Маши блестяще подтвердила его правоту, он первым направился к дому. Виктор и Иван, обменявшись взглядом, в котором читалась досада, молча поплелись за ним.
Да, о словах можно спорить бесконечно, а вот борщ, да ещё с перспективой получить в него лишнюю горсть перца — вещь куда как более убедительная.