Семья Фрола Гуся
Семья Фрола Гуся занимала в Касатоновке особое место. Хотя Фрол считался мужиком зажиточным и крепким, с Лементьевым его сравнивать не стоило — это были люди совсем разного склада, как небо и земля. Если Лементьев брал хитростью и не гнушался обманом ради наживы, то Фрол Гусь держался на глубокой, исконной честности и строгом порядке.
Корни у них были суровые, старообрядческие. Дед Фрола в своё время перебрался в Сибирь из центрального Казахстана, спасаясь от притеснений за веру и ища вольной земли. Первое время жили они трудно. Раньше их дом был совсем ветхим и стоял у самого берега Гремучей. Место там было низкое: каждую весну река разливалась, вода проступала прямо к порогу, а сырость годами въедалась в нижние бревна, отчего изба постепенно уходила в землю.
Но упорным трудом, не разгибая спины, семья поднялась. Фрол был человеком предельно порядочным и глубоко верующим. Жил он по старым правилам: лишнего не брал, но и своё берег в чистоте. В его доме не слышали бранного слова, а за стол садились только после молитвы. Труд для него был делом священным, а раз сказанное слово им никогда не бралось назад.
Новую избу, ту самую, большую, с высокой лестницей, Фрол поставил уже на возвышении, подальше от капризной реки. Дом этот стал символом их достатка, добытого честным путем. В этой атмосфере строгого воспитания и постоянного труда рос его сын Яшка, впитывая отцовскую прямоту и суровый взгляд на мир. Глядя на это крепкое хозяйство, вся деревня знала: у Гусей всё добыто мозолями и правдой.
Семья Фрола Гуся жила справно, но без кулацкой жадности, а по строгой совести. Жена его, Ульяна, была под стать мужу — женщина молчаливая, статная, с тяжелым взглядом из-под темного платка. Она не знала усталости: с раннего утра и до позднего вечера на ней держался весь дом, огород и присмотр за скотиной. Ульяна, как и Фрол, была из старой веры, блюла чистоту в каждом углу, так что полы в их новой избе всегда белели, словно только что оструганные.
В семье подрастало трое детей. Яшка был средним, зажатым между двумя сестрами. Старшая, Олена, уже входила в пору невесты — была она серьезной, домовитой и во всем помогала матери. Младшая, Анюта, росла еще подростком, но тоже знала цену труду, не бегала попусту с деревенскими девчонками. Яшка же, находясь между ними, с малых лет привыкал к мужской работе, стараясь ни в чем не уступать отцу.
Хозяйство у Гусей было крепкое, нацеленное не на продажу ради наживы, а на то, чтобы семья ни в чем не нуждалась. В просторном хлеву стояли две коровы-кормилицы с гладкими боками и двое справных гнедых лошадей, которых Фрол берег пуще глаза. Это были чистокровные русские рысаки, которых Фрол лично ездил покупать в Новониколаевск на ярмарку.
Держали они и овец, и птицу, так что и шерсть своя была, и мясо к праздничному столу. Скотина у Фрола всегда была сытой и чистой. Он сам следил за каждым стогом сена, за каждым ведром пойла, повторяя сыну: «Как ты к животине, так и она к тебе. Бог всё видит, и труд неправедный впрок не пойдет». В отличие от Лементьева, Фрол не нанимал батраков, а управлялся своими силами, отчего каждый гвоздь в его новой избе и каждая голова в стаде были омыты родным потом. Всё в их жизни текло размеренно и строго, по заветам дедов, перекочевавших когда-то из казахских степей в эту сибирскую глушь.
Андрей между тем перешёл в другую частную мастерскую — инженера Брандта, затерявшуюся там же, на самой окраине Томска, в районе «Болота». Это был приземистый кирпичный цех, прокопченный угольной гарью и вечно заваленный грудами ржавого лома. Официально здесь чинили сельскохозяйственную технику — паровые молотилки, плуги и тяжелые локомобили, но на деле заведение Брандта было пристанищем для тех, кто не любил казенной дисциплины больших депо.
В этом цехе Андрей незаметно сблизился с суровым слесарем, который уже месяц как работал над ремонтом тяжелых валов. Павел Неделин был человеком бывалым: всегда небрит, в потертой кожанке, которую он не снимал даже у горна, и с глубоким шрамом под глазом. Неделин показывал смышленому парню устройство паровых распределителей и приучал его к сложной работе, требующей верного глаза и твердой руки.
Дерзкий и рослый Андрей понравился Неделину. Павел частенько выслушивал его рассказы о городской жизни, о барышнях, актрисульках из варьете и ночных играх в карты. Неделин слушал молча, лишь изредка усмехаясь в густую щетину, когда Андрей жаловался на скуку и на то, что работа в мастерской — это лишь способ дотянуть до вечера. Между делом Андрей убегал в депо, где катание на паровозе вместе с дядей было для него лучшим отдыхом, и Неделин это одобрял, видя в парне настоящую тягу к технике.
Как-то раз Неделин остановил Андрея во дворе цеха, среди штабелей гнилых шпал и брошенных железных рам. Прищурившись, он спросил:
— Хочешь, научу тебя драться? По-настоящему.
Андрей удивленно на него посмотрел:
— Как так — по-настоящему?
— А вот посмотришь.
И Андрей прослушал свою первую короткую лекцию по английскому боксу. Нелегко досталась Андрею эта наука. Не раз летел он кубарем в мазутную пыль, сбитый с ног тяжелым ударом кулака Неделина, но учеником оказался прилежным и терпеливым. Он интуитивно чувствовал, что этот человек в кожанке готовит его к какой-то другой, большой и опасной жизни, где одних слесарных знаний будет мало.
В следующей главе читателю откроется, как сложилась судьба Семёна Капустина на новом поприще, а также о чрезвычайном происшествии, поставившем под удар торговое благополучие барина Лементьева.