Больничная палата пахла йодом и безнадёжностью. Три кровати, три тумбочки, три одиноких женщины, которых жизнь загнала в угол и оставила лечить не столько тела, сколько души.
Первой привезли Тамару Львовну. Её доставила «Скорая» ночью, после того как соседка услышала грохот и вызвала бригаду. Тамара упала в ванной — не от слабости, а от отчаяния. Она просто села на холодный кафель и не смогла встать. Не физически. Морально.
В карте вызова написали: «Гипертонический криз». Но на самом деле диагноз был другой: «Сорок лет в клетке».
Тамара Львовна в свои шестьдесят три года выглядела на все восемьдесят. Сухая, жилистая, с глазами загнанной лошади. Её муж, Виктор Сергеевич, был «большим человеком». Бывший генерал, а потом — директор охранного предприятия. Человек-приказ. Человек-контроль.
Сорок лет Тамара жила по его расписанию: обед строго в два, ужин в семь, постель застелена по-армейски, рубашки выглажены с крахмалом. Никаких подруг («бабы — это пустая болтовня, только время отнимают»), никаких хобби («дурь всё это, вышивание»), никаких эмоций («что ты истеришь, как базарная баба?»).
Она обслуживала его, как прислуга господина. И боялась. Он не бил её — нет. Он просто смотрел так, что хотелось провалиться сквозь землю. И говорил ледяным голосом: «Ты опять всё испортила, Тамара».
Три дня назад она не выдержала. Она села за стол напротив него, когда он читал газету за завтраком, и сказала:
— Витя, я больше не могу. Мне плохо. Я задыхаюсь.
Он не поднял глаз от текста.
— Прими корвалол. И убери со стола, крошки остались.
Вечером того же дня её забрала «Скорая»...
Вторую привезли утром. Звали её Людмила, но все называли Люся. Ей было пятьдесят восемь, и она выглядела как яркая, увядающая роза: крашеные рыжие волосы, даже в больничном халате — яркая помада, на тумбочке — флакон духов.
Люся попала сюда после нервного срыва. Её взрослые дети — двое сыновей и дочь — высосали из неё все соки и продолжали тянуть.
Старший, Игорь, сорока лет, жил с ней в трёхкомнатной квартире вместе с женой и двумя детьми. Работать не работал («Мам, я ищу себя, не могу я в офисе сидеть, у меня душа художника»). Его жена, Настя, вечно ныла: «Люся, ну купи нам новый телек, у всех уже есть, а у нас старьё». Младший, Олег, каждый месяц брал в долг: то машину разбил, то бизнес прогорел, то «срочно нужно, мам, вернусь через месяц». Дочь, Лена, звонила только когда нужны были деньги на частный садик для внучки.
Люся работала в две смены — днём медсестрой, вечером — сиделкой у богатых стариков. Она отдавала детям всё. Последнее. Она думала, что это и есть любовь.
А три дня назад она попросила Игоря: «Игорёк, помоги мне, пожалуйста, шкаф передвинуть, спина болит». Он, не отрываясь от телефона, буркнул: «Мам, не сейчас, я в игре». Настя, проходя мимо, фыркнула: «Зачем ты его трогаешь, он устал».
Люся вышла на балкон и стояла там два часа, подозрительно глядя вниз, на асфальт. Очень долго стояла...
Соседка заметила, вызвала полицию. Люсю забрали в психиатрическое отделение, а потом перевели сюда — «на обследование».
Третья появилась вечером. Её привезли на такси, она пришла сама, с маленьким чемоданчиком и направлением на плановую госпитализацию.
Раиса Фёдоровна. Шестьдесят один год. Вдова. Бывший главный бухгалтер крупного завода. Она была полной противоположностью двум соседкам: собранная, подтянутая, с холодными серыми глазами, в которых не было слёз — только пустота.
Раиса приехала лечить язву. Но язва была следствием. А причина — абсолютное одиночество. Положили ее в это отделение временно, пока не освободилась палата в нужном...
Она всю жизнь строила карьеру. Муж умер рано, детей не было. Она посвятила себя работе, цифрам, отчётам. Была лучшей. Незаменимой. А потом вышла на пенсию — и оказалось, что её заменили за две недели. Никто не позвонил, не поздравил с днём рождения. Её кабинет отдали молодой девочке, которая первым делом выбросила все грамоты Раисы в мусорку.
Раиса вернулась в свою двухкомнатную квартиру, где никто не ждал. Села за стол. И поняла, что ей некому позвонить. Некому сказать: «Мне плохо». Некому просто помолчать рядом.
Она начала пить. Не много — рюмку коньяку вечером. Потом две. Потом бутылку. Язва была просто поводом уйти из этой квартиры хоть куда-нибудь...
Первые сутки они молчали. Каждая лежала, отвернувшись к стене, варясь в своём аду...
Второй, третий, четвертый день прошли одинаково - утром здоровались, в обед желали приятного аппетита друг другу, перед сном - доброй ночи.
Прорвало эту плотину на пятую ночь...
Люся не могла уснуть. Она лежала и тихо всхлипывала, зажимая рот ладонью, чтобы не мешать другим. Но в ночной тишине палаты любой звук был слышен.
— Прекратите, — раздался сухой голос Раисы. — Если плакать, то нормально, а не сопливить в подушку, как школьница.
Люся вздрогнула, замолчала.
— Оставьте её, — неожиданно вступилась Тамара. Голос у неё был тихий, но твёрдый. — Пусть плачет. Мы все тут плакать хотим, только каждая по-своему.
Раиса приподнялась на локте, посмотрела на соседок.
— Хорошо. Раз пошла такая откровенность, давайте по кругу. Зачем ревём? Я начну. Я здесь, потому что мне шестьдесят один, а я никому не нужна. Ни живая, ни мёртвая. Пенсия, пустая квартира, телевизор. Всё. Занавес. Ваш ход.
Люся шмыгнула носом.
— Я здесь, потому что мои дети... — голос сорвался. — Мои дети меня сожрали. И продолжают жрать. Я им так и говорю - Я для вас всего лишь банкомат и прислуга. А я устала... Я ж, девочки, даже хотела спрыгнуть...., но испугалась, что упаду, сломаюсь, а они будут меня ещё и ругать, что теперь за мной ухаживать надо.
Тишина. Потом заговорила Тамара.
— Я здесь, потому что сорок лет прожила с мужем-диктатором. Он не пьёт, не бьёт, не изменяет. Он просто медленно стирает меня, как ластик карандашную линию. Я стала прозрачной. Я исчезла. И никто не заметил.
Три женщины лежали в темноте, переваривая чужую боль, которая оказалась такой знакомой...
— Знаете что, — вдруг сказала Раиса. В её голосе появилась издёвка, но уже не злая, а горькая. — Мы тут как три дуры. Лежим, ждём, когда нас выпишут — и вернёмся в тот же ад. Ты, — она кивнула в сторону Тамары, — вернёшься к своему генералу гладить портки. Ты, — Люсе, — побежишь кормить своих паразитов. А я вернусь пить коньяк в обнимку с котом, которого даже нет.
— А что вы предлагаете? — спросила Тамара.
— Ничего не предлагаю. Просто констатирую факт. Мы сами себя закопали. Ты позволила мужу себя сломать. Ты, — Раиса ткнула пальцем в сторону Люси, — вырастила потребителей, потому что боялась, что они тебя разлюбят. А я... я превратилась в робота и забыла, что у меня есть сердце.
Люся села на кровати. В полутьме её глаза блестели.
— А если... — она запнулась. — А если не возвращаться?
— Куда не возвращаться? — не поняла Тамара.
— Ну, в наши жизни. В эти клетки. — Люся говорила быстро, сбивчиво, словно боялась, что её остановят. — У меня есть дача. Старая, в деревне, от матери осталась. Я туда десять лет не ездила, там всё заросло. Но дом крепкий. Можно... можно туда уехать. Втроём. Пожить. Месяц. Два. Подумать, как дальше.
Раиса фыркнула.
— Три бабы в деревне? Это не план, это сюжет для плохого фильма.
— А у вас есть план лучше? — неожиданно резко спросила Тамара. — У меня нет. Я хочу просто хоть немного пожить не по указке мужа. Хоть месяц. Понять, какая я, когда меня никто не контролирует.
Раиса откинулась на подушку.
— Вы обе ненормальные. Что мы будем делать в деревне? Козу доить? Грядки полоть?
— А что ты будешь делать в своей квартире? — спросила Люся. — Пить? Ждать смерти? Раиса, нам всем примерно по шестьдесят. Если повезёт, проживём ещё лет двадцать. Хочешь провести их в одиночестве?
Раиса молчала. В темноте было не видно её лица, но плечи её дрогнули.
— Одна ночь, — вдруг сказала она. — Дайте мне одну ночь подумать. Завтра утром скажу.
Утром Раиса сказала:
— Хорошо. Но у меня условие. Если едем — то всерьёз. Не на недельку пореветь. Мы создаём... коммуну. Три женщины, которые начинают жизнь заново. С правилами, с обязанностями, с честностью. Договорились?
Люся и Тамара переглянулись. И кивнули...
Их выписывали по очереди. Первой — Люсю. Её встречал сын Игорь.
— Ну что, мам, живая? Пошли, дома куча дел, Настька заказала продукты на неделю, надо разобрать.
Люся посмотрела на него. На его самодовольное лицо, на протянутую руку — не обнять, а взять сумку (её, Люсину).
— Игорь, я не поеду домой.
— Чё? — он не понял.
— Я поеду на дачу. На месяц. Отдохнуть.
— Мам, ты совсем что ли? Какая дача? Кто за внуками смотреть будет? Кто готовить будет?
Люся развернулась и пошла к выходу. Сердце колотилось, но шаги были твёрдыми.
— Наймите няню. Или сам готовь. Ты же художник, вот и твори на кухне.
Она слышала, как он орёт ей вслед: «Мать, ты обнаглела! Вернись сейчас же!». Но не обернулась.
Тамару выписывали через два дня. Её встретил муж. Виктор Сергеевич стоял у регистратуры, как каменный истукан.
— Собралась? Быстро, у меня встреча через час.
Тамара вышла из палаты. На ней было не то тусклое платье, в котором её привезли. Люся дала ей свою яркую блузку — малиновую, с цветами. Раиса накрасила ей губы (светлой, нежной помадой).
Муж оглядел её с ног до головы. Поморщился.
— Что за клоунада? Ты вырядилась как... куда это ты?
— Я не еду домой, Витя.
Он остолбенел. Впервые за сорок лет Тамара сказала ему «нет».
— Ты что несёшь? У тебя мозги поехали в больнице?
— Может быть. Но я еду к подругам. На месяц. Я устала, Витя. Я хочу пожить так, как хочу я. Не как ты приказываешь.
Лицо генерала налилось кровью.
— Ты бросаешь семью?!
— У нас нет семьи. У нас есть армейская часть, где ты командир, а я — рядовой. Я дезертирую.
Она вышла на улицу. Ноги подкашивались. Но она шла.
Раису выписали последней. Её никто не встречал. Она вызвала такси, собрала вещи. На пороге квартиры остановилась. Оглянулась. Пустые комнаты. Пыль на полках. Тишина, которая звенела в ушах.
Она закрыла дверь. И улыбнулась. Первый раз за год...
Дача Люси находилась в ста километрах от города. Деревня Сосновка, двадцать домов, полупустая. Молодёжь уехала, остались старики.
Дом встретил их запустением: паутина, сырость, треснувшие стёкла. Но был крепкий фундамент, печь, колодец во дворе.
Первую неделю они просто отмывали, отскребали, латали. Работали молча, ожесточённо. Как будто отмывали не дом, а свои души.
Раиса командовала — она не умела иначе. Люся суетилась, пытаясь всех накормить, всем угодить. Тамара молчала, но делала всё тщательно, медленно — впервые за сорок лет не по приказу, а по желанию.
Ссорились. Конечно, ссорились.
Раиса огрызалась: «Люся, хватит меня опекать! Я не твой ребёнок!»
Люся плакала: «Я просто хотела помочь...»
Тамара тихо вставляла: «Девочки, давайте без криков. У меня от криков сердце болит».
Но потом садились пить чай на крыльце. Смотрели на закат. И молчали. Уже не от страха, а от спокойствия.
Через месяц к ним пришла соседка, баба Клава.
— Чё вы тут, москвички, задумали? Коммуну, чо ль?
— Типа того, — усмехнулась Раиса.
— А мужиков где?
— Нах... на фиг не нужны, — сказала Люся и сама испугалась своих слов.
Тамара рассмеялась. Впервые за много лет. Звонко, девчачьи.
Раиса посмотрела на них. На Люсю, которая наконец перестала бегать и угождать. На Тамару, которая распрямила плечи.
— Знаете, девочки, — сказала она. — Кажется, я начинаю понимать, зачем живу. Не для карьеры. Не для мужа. Не для детей. Для вас. Для нас. Для того, чтобы утром проснуться и знать: за стенкой есть кто-то, кто поймёт.
Люся вытерла слёзы.
— А я поняла, что любовь — это не только отдавать. Это ещё и получать. Вы меня любите не за то, что я вам даю. А просто так. За то, что я есть.
Тамара налила ещё чаю.
— А я поняла, что дом — это не там, где муж. Дом — это там, где тебя не ломают.
Они сидели на крыльце. Три женщины, которых жизнь раздавила. И которые собрали себя заново — из осколков, криво, со швами. Но живые...