— Ну и стужа нынче, Степаныч. Слышишь, как тайга стонет? Будто кости ломают.
— А ты как хотел? Февраль — он кривые дороги не любит. Ему прямую подавай, ледяную. Вон, гляди, дым у Михаила Игнатьевича как по струнке стоит. Жив курилка.
— Жив… Ему-то что сделается? Он сам как та коряга мореная. Его мороз не берет, он его, кажись, только консервирует.
— И то верно. Только взгляд у него больно тяжелый стал. Будто видит то, чего нам не положено…
Зима в этом году выдалась просто беспощадной.
Это был тот самый древний, первобытный холод, который не просто щиплет щеки, а пытается выморозить саму жизнь из всего, до чего дотянется.
Морозы стояли такие, что стволы вековых корабельных сосен в лесу лопались с оглушительным треском, напоминающим винтовочные залпы.
Ночами эти звуки разносились на километры, пугая спящих в своих норах зверей.
Дым из труб приземистых деревенских домов не смел виться или стелиться по ветру; он поднимался в небо строгими, неподвижными белыми колоннами, словно подпирая собой низкое, налитое свинцовой тяжестью небо. Казалось, убери эти дымные столбы — и небесный свод рухнет, придавив деревню ледяной плитой.
Дядя Миша, или, как уважительно величали его местные, Михаил Игнатьевич, сидел на крыльце своего потемневшего от времени сруба. На коленях у него лежал старый, подшитый уже на десятый раз валенок, а в руке ловко ходило шило.
Ему было далеко за семьдесят, но годы не согнули его в дугу, как это бывает со старыми людьми, придавленными тяжестью прожитого. Время поступило с ним иначе: оно высушило его, вытянула всю лишнюю влагу, сделав похожим на старую топляковую корягу, выброшенную штормом на берег — невероятно крепкую, жилистую, звенящую и просоленную всеми ветрами света.
Его лицо напоминало подробную топографическую карту некоего сурового края, где солнце и мороз проложили свои маршруты глубокими ущельями морщин. Но главным в этом лице были глаза. Выцветшие до оттенка прозрачной небесной голубизны, они смотрели на мир не с усталостью, а с тихой, пугающей своей глубиной понимающей мудростью. Так смотрят те, кто перестал спешить, потому что понял, куда ведет любая дорога.
Миша не был просто деревенским рыбаком. Он был неотъемлемой частью этого края, его духом-хранителем в человеческом обличье. Он знал озеро так, как знают характер сварливой, но любимой жены. Он знал, где вода «дышит» теплом подземных ключей, создавая предательски тонкий лед, где дно резко уходит в черноту, а где рыба стоит плотной стеной, оцепенев и пережидая глухозимье. Но главное его знание заключалось не в географии дна. Главное было в отношении. Он уважал воду. Для него озеро не было бездушным резервуаром с биологическими ресурсами, не было «местом лова». Это был гигантский живой организм, древний, как сама земля, и абсолютно справедливый в своей жестокости и милосердии.
Каждое утро, еще в предрассветных сумерках выходя на лед, он обязательно останавливался, снимал потрепанную ушанку и кланялся невидимой линии горизонта.
— Здравствуй, батюшка, — шептал он в индевеющие усы, и пар от его дыхания тут же превращался в кристаллики льда. — Прими гостя, не серчай. Дозволь взять на пропитание.
Рыбы он брал ровно столько, сколько требовалось. Немного себе на уху да на жареху, да часть отдавал соседке — одинокой, интеллигентной учительнице на пенсии Елене Петровне, которая вечно краснела и стеснялась принимать помощь, пытаясь сунуть ему то конфеты, то вязаные носки. Никакой жадности. Никакой заготовки впрок. Никакой наживы. Это был его закон, неписаный кодекс чести, который он хранил свято, как монашеский обет.
В то утро хрустальную, звенящую тишину деревни разорвал чужеродный, агрессивный звук. Это был низкий, утробный рык мощных моторов. Два огромных черных внедорожника, сверкая хромированными решетками радиаторов и идеально полированными боками, медленно вползли на деревенскую улицу. Среди покосившихся заборов и сугробов выше человеческого роста эти машины казались космическими кораблями пришельцев — пугающими и неуместными. Они остановились прямо у ворот Михаила, подняв облако снежной пыли.
Хлопнули тяжелые двери. Из машин вышли двое. Они выглядели так, словно только что сошли со страниц глянцевого каталога «Все для экстремального туризма». Яркие, кислотных цветов мембранные комбинезоны, нашпигованные электроникой, модные шапки с логотипами, зеркальные очки, скрывающие глаза, несмотря на отсутствие яркого солнца. Это были хозяева жизни — Стас и Денис.
Стас, высокий, широкоплечий мужчина лет сорока, с лицом человека, привыкшего, что его приказы выполняются мгновенно, уверенно зашагал к крыльцу, хрустя снегом под дорогими ботинками. Денис, помоложе, с бегающим взглядом и хитрым выражением лица, семенил следом, не выпуская из рук последнюю модель спутникового навигатора.
— Отец! — громко, раскатисто, по-хозяйски крикнул Стас, даже не поздоровавшись. — Ты Михаил? Нам в районе сказали, ты тут главный по рыбе. Местный Нептун, так сказать.
Миша неторопливо, с достоинством отложил шило, аккуратно воткнул иглу в войлок и поднял глаза.
— Главный по рыбе — водяной, — ответил он голосом спокойным и сухим, как треск ветки. — А я так, при нем состою, вроде сторожа. Чего надо, сынки?
— Нам проводник нужен, — нетерпеливо вступил в разговор Денис, шмыгая носом. — Мы тут издалека, из столицы. Времени в обрез, выходные короткие, а результат нужен стопроцентный. Хотим трофей. Понимаешь? Чтобы вот такая щука была!
Он широко развел руки, показывая размер рыбы, которую в здешних водах не видели уже лет пятьдесят, а может, и никогда не видели.
— Говорят, ты места знаешь. Заветные.
Миша прищурился, разглядывая гостей. Он не любил таких. Он называл их про себя «упакованными». Шумные, суетливые, пустые внутри. Они приезжали в тайгу не за тишиной, не за растворением в природе, а за очередной победой, за галочкой в списке достижений, за фото для социальных сетей. Природа для них была лишь декорацией, фоном для их эго.
— Рыбалка нынче плохая. Глухозимье, — отрезал старик, возвращаясь к своему валенку. — Кислорода в воде мало, рыба сонная, стоит, не кормится. Поезжайте на платник, тут сорок верст. Там вам и наловят, и почистят, и пожарят. И баню истопят.
Стас усмехнулся, явно привыкший, что все вопросы решаются определенным образом. Он небрежно достал из кармана пухлую пачку купюр, перетянутую резинкой.
— Дед, ты не понял. Нам не караси нужны и не сервис. Нам нужна легенда. Адреналин нужен. Слышали мы про одно местечко... Чёрный Плёс называется. Говорят, там глубины бездонные и звери водятся реликтовые. Вот туда нас отвези.
При упоминании Чёрного Плёса рука Миши, державшая шило, дрогнула. Игла уколола палец, выступила капля темной крови. Это место пользовалось не просто дурной — проклятой славой. Озеро внутри озера, скрытое в непролазной чаще, окруженное мертвым лесом, где деревья стояли сухие, белые и гладкие, словно обглоданные кости великанов. Местные охотники обходили его за десять верст. Говорили, что там вода «тяжелая», мертвая, что эхолоты там сходят с ума, не находя дна, и что ночами подо льдом бродят странные, бледные огни.
— Туда нельзя, — твердо, с металлом в голосе сказал Миша, глядя прямо в зеркальные очки Стаса. — Место гиблое. Заповедное не по закону, а по совести. Хозяин там строгий. Не любит шума, не любит чужих, не любит гордых.
— Да ладно тебе жути нагонять, Сусанин! — хохотнул Стас, и его смех прозвучал кощунственно в морозном воздухе. — Хозяин! Мы заплатим. Тройной тариф. У нас техника — космос! Снегоходы японские, буры мотоциклетные, камеры подводные с подсветкой. Мы твоего Хозяина сфотографируем, селфи сделаем и отпустим, если он на вкус тиной отдает.
Они смеялись, переглядываясь. Для них мир был просто большим супермаркетом, где на каждой полке лежит товар, и вопрос только в цене. Миша смотрел на них и чувствовал нарастающую, холодную тревогу, сжимающую сердце. Он понимал: если он откажет, они не отступят. Поедут сами, по навигатору. Заблудятся в буреломах, замерзнут насмерть или, что гораздо хуже, доберутся до места и натворят бед по своему невежеству, разбудив то, что спать должно.
— Денег не надо, — тихо, но весомо сказал Миша, поднимаясь с крыльца. — Отвезу. Но условие одно: слушаться меня беспрекословно. Как в армии. Сказал «тихо» — значит, не дышите. Сказал «уходим» — сматываем удочки, бросаем всё и бежим. Поняли?
— Договорились, командир! — Стас фамильярно хлопнул старика по плечу, подмигивая приятелю. — Видишь, Денис, с любым человеком можно договориться. Собирайся, дед. Покажешь нам, где раки зимуют.
Сборы были недолгими, но контрастными. Туристы выкатили из прицепов своих джипов мощные, хищные снегоходы, которые взревели и зарычали, как дикие звери, выпуская клубы сизого дыма. Миша же вывел из сарая свой старый, видавший виды «Буран» — рабочую лошадку Севера, прицепил к нему деревянные сани-волокуши. В сани он кинул пешню — тяжелый кованый лом с острым наконечником, простой фанерный ящик со снастями и маленький, неприметный полотняный мешочек, который бережно положил во внутренний карман телогрейки.
— Ты на этом корыте за нами угонишься, Шумахер? — скептически спросил Денис, презрительно кивая на технику Михаила, которая, казалось, помнила еще времена освоения Сибири.
— Тише едешь — дальше будешь, — буркнул старик, натягивая рукавицы. — И целее.
Путь до Чёрного Плёса занял почти три часа тяжелой дороги. Сначала ехали бодро, по накатанной буранке, через светлый, прозрачный березняк, но чем дальше уходили вглубь тайги, тем мрачнее и неприветливее становился лес. Ели здесь стояли огромные, насупленные, древние. Их лапы под тяжестью снежных шапок свисали до самой земли, образуя темные, непроницаемые шатры, под которыми царил вечный сумрак.
Вскоре лес изменился кардинально. Живые деревья исчезли, словно перед невидимой границей. Вокруг простиралось пространство, заполненное мертвым сухостоем. Стволы, лишенные коры и веток, торчали из снега, как гигантские иглы или шипы на спине спящего дракона. Тишина здесь была не умиротворяющей, а давящей, ватной. Даже привычных звуков леса не было слышно: ни ворона не каркнет, ни дятел не стукнет, ни ветка не хруснет. Словно мир здесь поставили на паузу.
Когда мертвый лес расступился, перед ними открылось озеро. Чёрный Плёс. Оно было идеально круглым, словно кратер от падения метеорита или глазница земли, устремленная в космос. Лед на нем был странным: чистым, без единой снежинки, темным и прозрачным, как полированное стекло. Под полозьями снегоходов он гулко ухал, словно натянутая мембрана гигантского барабана.
Миша заглушил мотор первым, не доезжая до середины.
— Приехали, — сказал он почти шепотом. — Дальше пешком. Технику на лед не гоните, вибрация сильная, эхо идет.
Но Стас и Денис, опьяненные скоростью и предвкушением, проигнорировали его слова. Они с гиканьем и свистом вылетели на зеркальную поверхность, закрутили лихие виражи, вздымая фонтаны ледяной крошки, рисуя шипами гусениц уродливые шрамы на идеальном льду. Эхо разнесло рев моторов по мертвому лесу, многократно усилив его, и казалось, что сухие деревья на берегу осуждающе покачали верхушками.
Миша с физической болью смотрел на это варварство. Он медленно, стараясь не стучать сапогами, сошел на лед. Достал из кармана тот самый мешочек с хлебным мякишем.
— Прости их, Хозяин, — прошептал он одними губами. — Неразумные они, слепые дети.
Он отошел в сторону, аккуратно, без лишнего шума пробил пешней небольшую лунку, снял шапку, низко поклонился черной воде и бросил туда хлеб.
— Прими хлеб-соль, дай нам мира. Не гневайся.
Денис, наконец заглушив снегоход, подошел к старику, увидел этот обряд и расхохотался во весь голос.
— Стас, ты гляди! Он рыбу хлебом кормит! Язычник, честное слово! Дед, ты в каком веке застрял? Мы сюда не уток в парке кормить приехали. Доставай нормальную снасть, блесны давай, балансиры!
Миша промолчал. Он чувствовал кожей, позвоночником, как под ногами, где-то невообразимо глубоко в бездне, что-то напряглось. Озеро слушало. Озеро ждало.
Городские развернули лагерь с имперским размахом. Поставили палатку-куб с газовым подогревом, достали складные кемпинговые кресла, раскладной стол. На стол водрузили ящик дорогой водки и изысканную закуску. Затем в ход пошла тяжелая артиллерия.
Мощные бензиновые мотобуры вгрызались в девственный лед с пронзительным визгом, от которого у Миши ныли зубы и болело сердце. Они пробурили с десяток лунок в самом центре озера, превратив лед в решето. В воду опустили датчики эхолотов и камеры высокого разрешения.
— Ну, сейчас посмотрим, кто тут живет в теремочке, — довольно потер руки Стас, уставившись в цветной дисплей.
Но экран показывал нечто странное и пугающее. Глубина падала стремительно, отвесно: десять метров, двадцать, пятьдесят, сто... Луч эхолота уходил в бесконечность. Дна не было видно. На экране была лишь сплошная, давящая синяя чернота. И ни единой рыбки. Пустота. Абсолютный вакуум жизни.
— Электроника глючит? — нахмурился Денис, стуча пальцем по экрану. — Тут сто метров глубины! Это невозможно для такого озера. И где рыба? Хоть малек бы проплыл.
Они сидели час, два. Пили водку стаканами, чтобы согреться и развеять скуку, громко обсуждали бизнес-схемы, доступных женщин, новые машины. Включали музыку на мощной портативной колонке. Тяжелые басы ритмично били по льду, уходя ударной волной в глубину, тревожа вековой покой.
Миша сидел в стороне, на своем фанерном ящике, ссутулившись, словно старая птица. Он даже не разматывал удочку. Он слушал. Лед под ним иногда издавал странные звуки — это был не привычный треск от мороза, а скорее глубокие, протяжные вздохи и стоны, идущие из самой утробы земли.
— Дед! — крикнул Стас, чье лицо уже багровело от алкоголя и мороза. — Ты куда нас привез, старый пень? Тут ванна пустая! Ты нас развел, что ли? Решил денег срубить на сказках?
— Рыба есть, — тихо, не поднимая головы, сказал Миша. — Но она не выйдет. Вы шумите. Вы не просите, а требуете. Вы пришли как захватчики. Уходите отсюда. Недоброе здесь место сегодня, воздух тяжелый.
— Уходить?! — взвился Денис, пьяная ярость исказила его лицо. — Мы три часа тряслись по кочкам! Я без трофея не уеду. Я принципиально эту лужу выпотрошу.
Он полез в большой ударопрочный пластиковый кофр, пристегнутый к снегоходу. Миша с ужасом увидел, что он достает. Это была не удочка. Это был кустарный, но мощный прибор — серая коробочка с пучком проводов, автомобильным аккумулятором и длинным кабелем, оканчивающимся оголенными медными электродами.
Электроудочка. Страшное, варварское оружие браконьера. Она не ловит, она убивает. Убивает все живое в радиусе действия электрического поля, выжигает икру, убивает мальков, стерилизует крупную рыбу, превращая цветущий водоем в подводное кладбище на долгие годы.
Миша вскочил, опрокинув свой ящик. Он бросился к Денису, забыв про возраст и больную спину, хватая его за руку.
— Не смей! — закричал он, и голос его впервые зазвучал грозно, как набат. — Током бить — воду мертвить! Это грех страшный, непростительный! Хозяин не простит! Мы все тут останемся, на дно пойдем!
— Отвали, дед! — рявкнул Стас, подошел сзади и с силой толкнул старика в грудь.
Миша был стар и легок, как сухой лист. Он отлетел назад, упал в сугроб, больно ударившись бедром о лед. В глазах потемнело.
— Не учи ученых! — сплюнул Стас. — Мы сюда деньги вложили. Сейчас мы эту рыбу разбудим, взбодрим её.
Денис подошел к самой большой лунке, ухмыляясь пьяной, безумной улыбкой.
— Ну что, карасики, подъем! Рота, подъем! — и решительно опустил электроды в черную, маслянистую воду.
Его палец нажал кнопку на пульте.
Сначала ничего не произошло. Только легкое, едва слышное электрическое жужжание прибора нарушило тишину.
— Видишь? — самодовольно обернулся Денис к приятелю. — Ничего страш...
Договорить он не успел.
Экраны всех эхолотов, стоящих на столе, вдруг вспыхнули ярким, тревожным кроваво-красным светом и запищали, сливаясь в один истошный, невыносимый визг. На дисплеях отобразилось нечто невозможное, противоречащее здравому смыслу. Со дна, из бездны, где не должно быть жизни, к поверхности стремительно, как ракета, поднимался объект. Это был не косяк рыбы. Это было одно сплошное, гигантское красное пятно. Размером с железнодорожный вагон.
— Что это? — прошептал Стас, побелевшими губами, глядя на экран. — Ошибка? Глюк системы? Подлодка?
В следующую секунду лед под ногами дрогнул. Это было не колебание от шагов, это был удар снизу. Гулкий, мощный удар молота, от которого подбросило тяжелый ящик с водкой, и бутылки со звоном покатились по льду, разбиваясь и разливая содержимое.
Воздух мгновенно наполнился низкочастотным гулом, от которого вибрировали внутренности. Он давил на перепонки, вызывал приступ дикой тошноты и панического, животного ужаса. Казалось, вибрирует само пространство. Снегоходы, стоявшие поодаль на холостом ходу, вдруг заглохли одновременно, словно невидимая рука перерезала провода. Музыка в колонке захлебнулась и смолкла. Наступила тишина, но она была страшнее любого шума.
Вода в лунке, куда Денис опустил электроды, начала бурлить. Она вспенилась и стала черной, густой и тягучей, как сырая нефть. От нее не шел пар, хотя на улице было минус тридцать. От нее веяло могильным, космическим холодом.
— Вытаскивай! — заорал Стас нечеловеческим голосом. — Денис, вытаскивай эту хрень!
Денис, бледный как полотно, с трясущимися руками, дернул за провод. Но провод натянулся, как стальная струна, и зазвенел.
— Зацепилось! — крикнул он в панике, срываясь на визг. — Не идет! Оно держит!
И тут его дернуло. Сильно, резко, безжалостно. Денис упал на колени и поехал по льду к лунке, оставляя борозды ногтями.
— Помоги! — визжал он. — Оно тянет! Оно меня тянет! Руки!
Стас бросился к другу, на ходу выхватывая дорогой охотничий нож из дамасской стали. Он попытался перерезать толстый кабель, спасая друга, но лезвие ножа с сухим хрустом переломилось, словно было сделано из хрупкого стекла.
Лед вокруг лунки начал меняться. Он не трескался, он... таял. Таял на глазах, расширяясь идеальным черным кругом, пожирая твердь. Полынья росла с пугающей скоростью.
Вода поднялась над краем льда, нарушая все законы физики, образуя выпуклый купол. Она стала вязкой, живой, разумной. Черные щупальца маслянистой жидкости метнулись к ногам Дениса, оплетая его сапоги, словно змеи.
— А-а-а-а! — крик туриста перешел в ультразвук. — Холодные! У них руки холодные!
Его затягивало в воду. Стас вцепился в куртку друга, упираясь ногами, скользя по льду, но сила, тянущая из глубины, была неодолимой. Она была спокойной, равнодушной и безжалостной, как гравитация.
Вокруг опустился туман. Плотный, серый, липкий туман, мгновенно скрывший берега и мертвый лес. Мир сузился до пятачка льда, черной воды и трех людей. Стас, держа друга одной рукой, другой в отчаянии схватил мощный поисковый фонарь и посветил в бурлящую черноту полыньи. Луч пробил толщу воды, и то, что он увидел, заставило его сердце пропустить удар.
Там, в глубине, поднималось Лицо.
Оно было бледным, как старый пергамент, и огромным. Черты его были размыты, словно вылеплены из воска, текучие, меняющиеся, но закрытые глаза были размером с большие тарелки. Оно всплывало медленно, величественно и страшно.
Это был Хозяин. Древняя хтоническая сущность, спавшая веками, которую разбудил болезненный электрический разряд. И теперь он пришел за платой.
Денис уже был в воде по пояс. Его ноги свело судорогой от нечеловеческого холода. Он рыдал, скребя лед сломанными ногтями.
Миша с трудом поднялся из сугроба. Боль в бедре ушла, вытесненная адреналином и ясным пониманием беды. Он видел это лицо. Он слышал легенды о нем от своего деда, но никогда не верил до конца, что увидит сам.
Хозяин Вод требовал жертву. Закон равновесия. За боль — болью. За жизнь — жизнью.
Стас, здоровый, сильный мужик, плакал от бессилия, сопли и слезы замерзали на лице. Он не мог удержать друга, и сам уже скользил к краю бездны.
— Сделай что-нибудь! — заорал он, увидев старика. — Дед, помоги! У меня деньги, любые деньги! Квартиру перепишу! Спаси!
Миша не слушал про деньги. Он знал, что валюта здесь другая. Конвертация шла по курсу души. Он подполз к самой кромке растущей полыньи. Холод от воды был таким, что перехватывало дыхание, легкие словно наполнялись битым стеклом.
— Отпусти! — крикнул Миша, обращаясь не к туристам, а к бурлящей воде. — Отпусти дураков, Хозяин! Не ведают они!
Лицо под водой остановилось. Оно было совсем близко, под самой пленкой поверхности. Вдруг веки дрогнули и медленно открылись.
Глаза существа были абсолютно черными. В них не было белков, не было зрачков. Только бесконечная, затягивающая тьма, в которой медленно кружились далекие звездные вихри. Этот взгляд парализовал волю. Стас выпустил куртку Дениса и отшатнулся, закрывая лицо руками, не в силах вынести этот взор бездны. Денис завизжал, чувствуя, как его тянет вниз окончательно.
Миша понял: слова не помогут. Молитвы тут бессильны, это существо старше молитв. Нужен Дар. Жертва. Что-то, что дороже денег, дороже золота, дороже самой жизни. Что-то, что имеет вес для души, что напитано любовью и болью.
Дрожащая рука старика потянулась к вороту старого, прохудившегося свитера. Там, на простом потертом кожаном шнурке, висел его самый ценный предмет. Не золото, не бриллианты. Это был старинный, массивный, потемневший от времени серебряный крест-мощевик.
Этот крест достался ему от прадеда. Он прошел с Мишей всю жизнь, через войны и голод. Он был с ним, когда он тонул в ледоход в детстве и чудом спасся. Он был с ним, когда горел его дом, и он единственный выбрался из огня. Он сжимал его в руке до белизны в костяшках, когда умирала его жена, Марья, и этот крест был последним, чего касались ее холодеющие губы. В этом кусочке серебра была вся его жизнь, вся его вера, вся его память, вся его любовь и скорбь. Это был его якорь в этом мире, его щит.
Миша рванул шнурок. Кожа на шее саднила, но он не почувствовал.
— Не бери греха на душу! — закричал он, глядя в черные глаза бездны, протягивая руку над водой. — Возьми мою память! Возьми мое самое дорогое! Но отпусти их, они же пустые, зачем они тебе?!
Он размахнулся и бросил крест в центр черной жижи.
Серебро тускло блеснуло в свете фонаря, описало дугу и без всплеска, словно в масло, ушло под воду. Прямо навстречу поднимающемуся Лицу.
Время замерло. Казалось, весь мир перестал дышать. Сердца остановились.
Лицо под водой дрогнуло. Черные глаза проследили за падающим крестиком. Сущность увидела не металл. Она увидела свет. Яркий, ослепительный свет любви, свет горя, свет искренней жертвы человека, который отдает часть себя, свою духовную опору ради спасения тех, кто этого совершенно не заслуживает.
Вода перестала бурлить. Вязкая хватка на ногах Дениса мгновенно ослабла.
Внезапно, словно мощная пружина распрямилась в глубине, невидимая ударная волна ударила снизу.
Дениса выбросило из воды, как пробку из бутылки шампанского. Он пролетел пару метров по воздуху, кувыркаясь, и шлепнулся на твердый, безопасный лед, мокрый, трясущийся, полубезумный, но живой.
В руках у него вспыхнула и задымилась коробочка электроудочки. Пластик потек, провода обуглились и рассыпались в прах.
Лицо под водой начало медленно, неохотно погружаться обратно во тьму, растворяясь в глубине. Веки сомкнулись, скрывая звездные вихри. Черная вода в полынье стала светлеть, успокаиваться, и края льда начали стремительно сходиться, срастаясь с громким треском, затягивая рану на теле озера с неестественной скоростью.
Туман, висевший стеной, вдруг разорвался лохмотьями, и в разрыв облаков ударил яркий луч низкого зимнего солнца, озарив сцену золотым светом.
Тишина вернулась. Но теперь это была обычная зимняя тишина — со стуком дятла вдалеке, шумом ветра в верхушках сосен и скрипом снега.
Стас и Денис лежали на льду в позе эмбрионов, не в силах пошевелиться. Их трясло крупной дрожью от пережитого ужаса и холода. Они были мокрыми от пота и воды, но больше от леденящего душу страха смерти.
Миша сидел на коленях у того места, где только что была бездна. Теперь там был ровный, прочный, идеальный лед.
Он чувствовал странную, звенящую пустоту в груди. Там, где висел крест, теперь было холодно и легко. Он отдал свое прошлое. Он отдал свою защиту. Он чувствовал себя обнаженным перед вечностью.
— Валите отсюда, — тихо, без злобы, опустошенным голосом сказал он, не оборачиваясь. — Пока лед держит. Пока он не передумал.
Городские не стали спорить. Они вскочили, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь. Стас дрожащими руками дернул стартер снегохода. Мотор, который еще минуту назад был мертв, завелся с пол-оборота, радостно заурчав. Денис, заикаясь и всхлипывая, бросил на лед всё: и дорогие японские удочки, и камеры, и эхолоты, и ящик с остатками водки. Ему ничего не было нужно, кроме жизни.
Они запрыгнули на машины и, не оглядываясь, дали полный газ. Снегоходы рванули прочь, поднимая столбы снежной пыли, унося горе-туристов подальше от проклятого места, от черных глаз бездны.
Миша остался один посреди огромного озера.
Он медленно, кряхтя, поднялся. Ноги дрожали от слабости. Он начал методично собирать брошенные вещи, складывая их в свои сани, чтобы не засорять озеро пластиком и стеклом.
Вдруг он заметил что-то на льду, в самом центре, там, где сомкнулась полынья.
Там лежала рыба.
Это была щука. Огромная, трофейная, длиной полтора метра. Но она была странной. Ее чешуя не блестела слизью, жабры не двигались. Она была серой, матовой и твердой.
Миша снял рукавицу и прикоснулся к ней. Она была теплой, живой на ощупь, но твердой как гранит.
Это не была мертвая рыба. Это был ответный Дар. Знак договора. Каменная щука — символ того, что сделка состоялась. Жизнь за жизнь. Память за спасение. Камень вместо серебра.
Миша с трудом погрузил тяжелую каменную рыбу в свои сани. Он знал, что не заберет ее домой. Он отвезет ее на берег и оставит под старой кривой сосной, как памятник этому дню и своему кресту.
Дорога домой прошла как в тумане. Миша не чувствовал холода, хотя мороз крепчал к вечеру. Он думал о том, что теперь он остался совсем один. Крест был его собеседником, его прямой линией связи с Марьей, с Богом. Теперь эта нить оборвалась.
Когда он въехал в деревню, уже стемнело. У его ворот стояла маленькая, знакомая фигурка. Это была Елена Петровна, учительница. Она куталась в пуховый платок, пританцовывала от холода и переминалась с ноги на ногу.
Миша заглушил «Буран», слез с сиденья.
— Петровна? Ты чего мерзнешь, голубушка? Случилось чего? — спросил он устало, чувствуя, как наваливается груз лет.
Женщина подняла на него глаза. В неверном свете уличного фонаря он увидел, что она плачет, слезы замерзают на ресницах.
— Михаил Игнатьевич... Мишенька... Беда у меня. Трубу прорвало на кухне, кипяток хлещет, дом выстывает. Я к соседям бегала, никого нет, все на вахте или пьяные спят. Я уж думала, замерзну совсем... А тут слышу — ваш «Буран» тарахтит. Спасение моё...
Миша посмотрел на нее. Маленькая, беззащитная, одинокая старушка. Как и он сам. Потерянная в этом ледяном мире.
Раньше он бы молча пошел, починил, буркнул «не за что» и ушел к себе, в свою скорлупу воспоминаний, перебирать пальцами серебряный крест и говорить с тенями прошлого.
Но теперь теней не было. Прошлое осталось на дне Чёрного Плёса. Креста на груди не было. Сердце было открыто.
— Не плачь, Петровна, — сказал он вдруг бодро, и сам удивился своему голосу. В нем появилась новая, теплая сила. — Слезами горю не поможешь, а вот ключом разводным — запросто. Сейчас починим. У меня и инструмент есть, и руки помнят. А потом чаю попьем. У меня травы есть, зверобой, чабрец, иван-чай. Летние еще, духмяные.
Он широко распахнул ворота.
— Заходи в дом, грейся пока. Я сейчас, только инструмент возьму.
Весь вечер он возился с трубой у учительницы. Работал споро, весело, с шутками. Елена Петровна суетилась рядом, подавала ключи, вытирала тряпкой воду, смотрела на него с восхищением. В доме становилось тепло, уютно, пахло паром и жильем.
Когда все было готово, они сидели на маленькой кухне. Елена Петровна достала свой фирменный пирог с брусникой, который берегла для особого случая.
— Спасибо вам, Михаил Игнатьевич. Вы меня спасли. Я ведь... мне ведь так одиноко было, хоть волком вой. Стены давят.
Миша отхлебнул горячий, ароматный чай из блюдца. Он посмотрел на свою грудь, где под рубахой больше не угадывались очертания креста. И вдруг понял: тяжесть ушла. Тоска ушла.
Он отдал мертвое — озеро забрало его скорбь вместе с крестом. И взамен дало ему возможность быть нужным живому человеку здесь и сейчас.
— Зови меня просто дядя Миша, — улыбнулся он в усы, и морщины вокруг его глаз разгладились. — Или просто Миша. И давай-ка завтра я тебе крыльцо поправлю. А то скрипит, негоже так. Хозяйка добрая, а крыльцо плачет.
Стас и Денис вернулись в город другими людьми. Они молчали всю дорогу. Они продали снегоходы за бесценок в первой же скупке, даже не торгуясь. Денис долго лечился у психологов от нервного срыва, начал заикаться и панически боялся принимать ванну — мылся только под душем, не закрывая глаз, боясь, что из набранной воды на него посмотрят две черные бездны. Рыбалку они бросили навсегда, даже суши с рыбой есть перестали.
А в деревне жизнь пошла своим чередом, но стала немного светлее.
Миша не стал покупать новый крест. Он верил, что Бог теперь не в металле, а в делах. Вместо этого он долгими зимними вечерами вырезал игрушки из кедра. Он вырезал фигурку щуки. Теплой, деревянной, живой, пахнущей смолой.
Он больше не был одиноким стариком-отшельником, доживающим свой век. Теперь по вечерам в его окнах часто горел теплый, манящий свет, и туда заходила Елена Петровна, принося пироги, а иногда забегали и соседские ребятишки, которым он рассказывал удивительные сказки про Хозяина озера, про лесных жителей и про то, что природу надо уважать.
Он понял, что самая надежная защита — это не серебро на шее, а тепло в сердце и добрые дела. Хозяин Чёрного Плёса забрал у него символ веры, чтобы вернуть саму Веру — веру в то, что жизнь продолжается, пока ты кому-то нужен, пока тебя кто-то ждет.
И каждое утро, выходя на крыльцо, Миша кланялся не только озеру, но и солнцу, и людям, и новому дню, который был чист, светел и прочен, как первый осенний лед.