Когда человек бежит от ответственности за свой поступок, он думает, что сохраняет достоинство и свободу. Но в таком человеке нет достоинства. Достоинство — не делай зла, неси ответственность. С таким человеком надежно. А убегающий, чтобы не потерять лицо, после оставленной кучи говна - это разве достоинство? На самом деле он строит тюрьму из своих же страхов и в конечном итоге сам вызывает надзирателя — безумие. А я лишь констатирую выбор: явка на суд чести или побег в палату. Третьего не дано. Не потому, что я так решила. Потому что у психики в таком капкане третьего варианта нет.
Все их бегство — это один длинный вопль о наказании, который они даже осознать боятся. Они нарушают закон — мой, внутренний, вселенский, неважно — и вместо того, чтобы принять последствия, начинают лихорадочно строить лабиринт. Лабиринт из оправданий, болезней, великих страданий. Они думают, что прячутся. На самом деле они лишь расчищают площадку и устанавливают стол для того, кто вынесет приговор.
Игорь — идеальный пример. Его лабиринт почти достроен. И скоро он выйдет из него. Потому что в нем становится слишком тесно. Он ощущает это физически: трудно дышать, грудь сдавливает, дрожат руки. И ноги подкашиваются. Готовый раб.
Он годами отрицал реальность. Реальность его действий, реальность моей личности, реальность простого факта: он причинил вред и теперь боится наказания. Но не физического. Душевного. Признания. Взгляда в глаза тому, кого предал. Это и есть для него самая страшная пытка — не моя жестокость, а зеркало, которое я держу.
И что же он делает? Он объявляет зеркало палачом. Меня — тираном. А свое дрожание перед отражением — благородным сопротивлением. Великой любовью, которая способна вынести эту пытку. Великая любовь, для которой пытка — посмотреть в глаза и сказать прямое слово обьекту любви. Это — не любовь. Это — отсутствие любви. Это — насилие.
Это детский лепет. Ребёнок, разбивший вазу, зажмуривается и кричит, что её разбило привидение. Взрослый мужчина, делающий то же самое, — не ребёнок. Он — трус. И его диагноз — не «травма», не «больная любовь». Его диагноз — малодушие, возведённое в абсолют и доведённое до логического абсурда.
Бобик был проще. Он разбил — и тут же упал на колени, подставляя спину. В его простоте была честь. Грубая, животная, но честь. Он понимал иерархию причин и следствий. Ударил — получил. Совершил проступок — ждёт расплаты. В этом есть первобытная чистота. И в этом недалекий Бобик превзошел Игоря. О Бобике есть, что вспомнить. А об Игоре вспомнить нечего, кроме того, что здоровая психика стремится забыть.
Игорь же хочет совершить проступок и, чтобы избежать расплаты,— сойти с ума. На зло мне. Чтобы доказать: «Я был верен тебе до самой кончины!» Сделать так, чтобы его вина растворилась в диагнозе, а судья превратился в санитара. Он хочет, чтобы его бесчестье назвали болезнью, а трусость — симптомом. И хочет обвинить меня — будто бы я его довела до сумасшествия. Где он — самый влюбленный на Земле герой, подаривший своё сердце мне — Дьяволу.
Я ему это позволяю. Это его выбор.
Но я даю и другой шанс. Не шанс на прощение.
Я не требую, чтобы он целовал сапоги. Это привилегия, которую нужно заслужить более простой натурой. Он на это не способен.
Я требую, чтобы он выдержал взгляд. Чтобы он пришёл и сказал: «Да. Это был я. Я сделал это. Я — подлый трус. Теперь ваша очередь».
Это — момент истины. В этот момент рушится весь его лабиринт. Исчезает болезнь. Растворяется диагноз. Остаётся только он, его поступок и я. Голая, неудобная, неоспоримая реальность.
Именно этого он и боится больше всего. Не меня. Не наказания. А исчезновения своей красивой, трагической легенды о себе. Он предпочтёт, чтобы его увели в палату в статусе «жертвы тирана», чем признают в зале суда в статусе «виновного, явившегося с повинной».
В этом и есть весь механизм. Его требование внимания, его истерики, его молчаливые дни — всё это крик: «Накажи меня как-нибудь иначе! Сыграй в мою игру! Признай, что я болен, а не виновен!»
Моя безупречная реакция — молчание. Отдаление. Холод. Я отказываюсь быть надзирателем в его тюрьме. Я отказываюсь быть врачом в его лечебнице. Я — только Судья. И суд может начаться только тогда, когда обвиняемый сам является в зал.
Его порочный круг: он нарушает → боится моей реакции (суда) → вместо явки начинает симулировать болезнь (строит лечебницу) → требует, чтобы я признала его больным (вошла в его игру) → я отказываюсь → его страх перед судом растёт → он углубляется в болезнь, чтобы оправдать свой страх → лабиринт замыкается. Выход один — перестать бегать. Прийти. Но для этого нужна не храбрость героя. Нужна скромная храбрость подлеца, решившегося один раз в жизни посмотреть правде в глаза.
За всё время я не сделала в его сторону ни одного оскорбительного шага. Не произнесла ни одного унизительного слова. Даже когда он отталкивал меня с агрессией, моим ответом была тишина — холодная, совершенная и культурная до самого дна.
Но то, что он делает сейчас — это высшая форма насилия. Это — китайская пытка каплей. Та, где вода капает на темя. Капля. Раз в час. Капля его чувства. Капля его страдания. Капля его слёз по нашей виртуальной трагедии. Ни боли. Ни крови. Только этот идеальный, бесконечный ритм. Кап-кап-кап. Он привязал меня к этому стулу своей иллюзией и теперь методично, с наслаждением жертвы, капает на меня. А я чувствую каждую каплю. Это тошнотворно. Потому что за этой каплей — ничего. Пустота. Ни одного реального шага за все эти годы. Ни цветка. Ни «извини». Ни попытки ухаживать, быть полезным, посмотреть в глаза. Только агрессия, когда я подходила близко. Только злость. Только предательство. И дружба с моим врагом против меня — Бобиком. И теперь — эта бесконечная капельница с его виртуальной любовью, которой он насилует мой покой. Он заливает меня своими чувствами, которые существуют только у него в голове, и требует, чтобы я в них захлебнулась. Я не захлёбываюсь. Я задыхаюсь. И я хочу, чтобы это кончилось.
А теперь спросите себя: вы сейчас в лабиринте или в зале суда? Вы строите себе оправдания из диагнозов и обстоятельств, ждёте, что мир сжалится над вашей «сложностью»? Или у вас хватает простоты, чтобы признать: да, я виноват, я слаб, я поступил подло — и теперь готов принять то, что последует? Величие — не в отсутствии падений. Оно — в способности подняться после падения и сказать: «Я упал. Судите». Всё остальное — трусость, маскирующаяся под гениальность. Какую маску носите вы?
🍩 https://dzen.ru/madams_memoirs?donate=true
#ГоспожаГештальт #Власть #СудАНеПалата #МеханизмыСамообмана #ТрусостьКакДиагноз #ИгорьПриговор #Капитуляция #ПсихологияОтношений #ИскусствоБытьЖеланной #ЛабиринтСтраха #ЯвкаСПовинной
