Перед прочтением запустите плеер.
Она вошла — все обернулись. Не потому что громко. Потому что красное. Платье — как всплеск каберне на белой скатерти. Взгляд — точный, как лезвие штопора. Она не идёт — прорезает толпу к стойке. Заказ: «Красное, сухое». Голос — с той самой терпкой нотой, что обещает послевкусие.
Я поднимаю саксофон. Это не начало выступления. Это ответ. Первая фраза — точь-в-точь её шаг: чёткий, ритмичный, с лёгкой хрипотцой в низких нотах. Звук не льётся — вбивается в тишину, как пробка в горлышко.
Она у барной стойки. Бокал в её руках — мой камертон. Я играю вкус. Короткие стаккато — это кислинка ягод. Длинная, тягучая нота — дубовая терпкость. Я ускоряюсь, играю тело вина — плотное, бархатистое. Она вращает бокал, смотрит на свет. Я отвечаю ей вибрирующим, тёплым тембром.
Мы не смотрим друг на друга. Мы обмениваемся импульсами. Она делает глоток — я вбрасываю дерзкий, игристый пассаж. Она ставит бокал — я обрываю фразу, оставляя в воздухе лёгкую горчинку. Диалог без слов. Её красное платье, мой медный голос. Её вино, моя мелодия. Одно перетекает в другое.
Ритм-секция — лишь фон, стук сердечной мышцы. Весь центр — в этом обмене: она — вино, я — его звуковое эхо.
Когда бокал опустел, мелодия резко обрывается. Не финал, а точка. Она поворачивается и уходит, не оглядываясь. Красное платье растворяется в дверном проёме.
Я опускаю саксофон. Во рту — сухость. В зале — аплодисменты. Всё заняло не больше двух минут. Лаконично. Запоминающе. Как и должно быть.