Параллельно с охотой на внешние проявления западного влияния шла борьба с идеологическим заражением. Из библиотек изымали книги западных авторов, даже классиков. Бальзак, Золя, Мопассан попадали под подозрение за «излишнюю откровенность» в описании любовных сцен. Современные западные романы запрещались категорически — все они были объявлены буржуазной порнографией. Студентов, у которых находили такие книги, вызывали на беседы в комсомольские комитеты, заставляли объясняться: откуда книга, кто дал, кто ещё читал, зачем читал.
Иногда доходило до абсурда. Одну студентку филфака МГУ чуть не отчислили за то, что она написала курсовую работу о романах Хемингуэя. Её обвинили в пропаганде американского образа жизни и любовании буржуазной распущенностью. Девушка пыталась доказать, что изучала творчество Хемингуэя критически, с марксистских позиций, что её работа как раз разоблачает пороки капитализма. Но комиссия была непреклонна. Само обращение к западной литературе уже вызывало подозрения.
К середине тридцатых годов сложилась парадоксальная ситуация. С одной стороны, советская власть гордилась своей открытостью миру, переводила и издавала зарубежную литературу, показывала иностранные фильмы, приглашала западных специалистов на стройки. С другой стороны, любое реальное соприкосновение с западной культурой на бытовом уровне трактовалось как идеологическая измена. Можно было изучать Маркса на немецком, но нельзя было носить немецкий костюм. Можно было смотреть советский фильм о загнивании Америки, но нельзя было смотреть американский фильм о любви. Можно было слушать лекцию о декадансе западного искусства, но нельзя было слушать джазовую пластинку.
Эта двойственность порождала атмосферу тотального лицемерия, когда одно и то же действие в зависимости от контекста могло быть либо проявлением научного интереса, либо идеологической диверсией. И в этой атмосфере любой сексуальный скандал автоматически связывался с западным влиянием. Комсомольцы устроили вечеринку с выпивкой — значит, подражают американским студентам. Девушка за год сменила трёх парней, значит, начиталась французских романов о свободной любви. Группа молодых людей практикует обмен партнёрами, значит, насмотрелись западных фильмов и решили перенести эту мерзость на советскую почву.
Тот факт, что большинство обвиняемых никогда не были за границей, не видели настоящих западных фильмов и не читали запрещённых книг, никого не смущал. Западное влияние стало универсальным объяснением любого отклонения от нормы, удобным ярлыком, который избавлял от необходимости разбираться в реальных причинах происходящего. И этот ярлык прилипал намертво, делая любую защиту бессмысленной.
Пока простых комсомольцев исключали за поцелуй в коридоре, а студентов отчисляли за прослушивание джаза, в партийной верхушке творилось нечто совершенно иное. О том, что происходило за закрытыми дверями дач высокопоставленных функционеров, говорили шёпотом, но говорили много. Слухи поползли по Москве, Ленинграду и другим крупным городам.
Официально в СССР проституции не существовало — её ликвидировали вместе с другими язвами капитализма. Но на деле она просто ушла в тень, обслуживая в первую очередь тех, кто громче всех кричал о моральном здоровье нации. Девушек теперь называли не проститутками, а «девочками по вызову» или просто «знакомыми», которые приходили на вечеринки к влиятельным товарищам.
Одна из самых скандальных историй, которая всё-таки просочилась в народ, была связана с дачей секретаря одного из московских райкомов партии. Товарищ К., сорока пяти лет, женатый, отец троих детей, регулярно устраивал на своей подмосковной даче «товарищеские встречи», как он их называл. На эти встречи приезжали другие партийные функционеры, комсомольские работники, иногда артисты столичных театров. Привозили и девушек — молодых, красивых, всегда хорошо одетых. Официально они были секретаршами, артистками, студентками, случайно оказавшимися в компании. На самом деле все понимали, зачем они там.
Вечеринки проходили с размахом: импортное вино, икра, деликатесы, которые простому советскому человеку и не снились. Играл патефон, танцевали, пили, а потом гости расходились по комнатам парами или группами. Соседи по дачному посёлку знали, что творится за высоким забором, но молчали: кто из страха, а кто потому, что сам был не чужд подобным развлечениям.
Скандал разразился по почти анекдотичной причине. На одной из вечеринок зимой 1934 года между двумя гостями завязалась драка. Оба были пьяны и не поделили одну из девушек. Один ударил другого бутылкой по голове, тот упал, началась паника. Вызвали скорую, приехали врачи, увидели картину разгрома: разбитые бутылки, полураздетые люди, кровь на полу. Один из врачей, молодой комсомолец-идеалист, был возмущён до глубины души. Он написал донос в Московский комитет партии, подробно описав всё увиденное.
Донос попал к секретарю МК, который был личным врагом товарища К. и с радостью ухватился за возможность утопить конкурента. Началось расследование, но очень специфическое — тихое, закрытое, без огласки. Участников вечеринок допрашивали, но без составления протоколов, просто беседовали. Девушек вызывали на беседы, но не в прокуратуру, а в партийные кабинеты, где им мягко намекали, что лучше бы им забыть всё, что они видели.
Расследование длилось три месяца и ни к чему не привело. Товарищу К. объявили строгий выговор за недостойное поведение партийного работника и сняли с должности секретаря райкома. Но через полгода он всплыл на другой, не менее высокой должности в другом районе столицы. Остальные участники вечеринок отделались устными замечаниями. Девушек никто не трогал — они вообще проходили по делу как жертвы обмана, хотя все прекрасно понимали реальное положение дел. А вот врача, написавшего донос, через год уволили из больницы по надуманному поводу. Начальство напомнило ему о нарушении врачебной тайны. Он пытался жаловаться вышестоящему руководству, писал письма, добивался справедливости, но его письма откладывались в долгий ящик. В конце концов он уехал из Москвы работать участковым врачом в глухую деревню под Тверью.
История товарища К. стала известна в узких кругах и послужила наглядным примером того, как работает двойная мораль советской системы.
Ещё более показательным был случай с так называемой «золотой молодёжью» — детьми высокопоставленных партийных и военных чиновников. Эти молодые люди жили совершенно в другой реальности, чем их сверстники из рабочих и крестьянских семей. У них были деньги, связи, доступ к дефицитным товарам, закрытым распределителям, спецпоказам иностранных фильмов. Они ездили на персональных автомобилях, отдыхали в лучших санаториях, учились в престижных вузах не благодаря способностям, а благодаря фамилии. И они устраивали свои вечеринки — закрытые для посторонних, где можно было позволить себе то, за что обычного комсомольца исключили бы и отправили на стройку в Сибирь. Пили импортный алкоголь, слушали джаз, танцевали западные танцы, заводили романы направо и налево. И ничего им за это не было.
В Ленинграде ходили слухи о компании детей высокопоставленных чекистов, которые регулярно собирались на квартире одного из них — сына начальника областного управления НКВД. Квартира была огромной, в бывшем доходном доме на Невском проспекте, с видом на канал. Там была отдельная комната, которую молодой хозяин называл «комнатой отдыха» — с мягкими диванами, приглушённым светом и патефоном с коллекцией западных пластинок. Туда приглашали только своих: детей номенклатуры, иногда молоденьких актрис, которые мечтали о карьере и были готовы на многое ради знакомства с нужными людьми. О том, что там происходило, можно было только догадываться, но соседи рассказывали, что иногда по ночам оттуда доносились странные звуки — музыка, смех, крики.
Несколько раз кто-то пытался пожаловаться в домоуправление, но жалобы тут же спускались на тормозах. Один особо настойчивый сосед, ветеран гражданской войны, написал письмо в обком партии. Его вызвали на беседу, где объяснили, что он неправильно понял ситуацию, что молодёжь просто отдыхает после напряжённой учёбы и работы и что не стоит раздувать из мухи слона.
Двойные стандарты были особенно заметны в институтах и университетах. Если сын рабочего или крестьянина заводил роман со студенткой, это становилось поводом для комсомольского разбирательства. Если же в подобной ситуации оказывался сын партийного работника, дело тихо замалчивалось. В Москве был случай, когда студент МГУ, сын заместителя наркома, изнасиловал однокурсницу на студенческой вечеринке. Девушка пожаловалась администрации, написала заявление, собрала свидетелей. Но дело развалилось ещё до суда. Внезапно все свидетели отказались от своих показаний, а сама девушка по собственному желанию забрала заявление. Через месяц её перевели в другой институт, в другой город. Студент остался учиться, благополучно окончил университет и сделал карьеру в партийных органах. Эта история стала известна благодаря одному из преподавателей, который был возмущён происходящим и рассказал обо всём своим близким друзьям. Но публично он, конечно, молчал, так как ценил свою должность и не хотел проблем.
Самое поразительное, что многие из тех, кто осуждал простых комсомольцев за моральное разложение, сами вели далеко не праведную жизнь. Секретари комсомольских ячеек, которые произносили гневные речи о разврате и западном влиянии, имели любовниц и посещали закрытые вечеринки. Партийные функционеры, подписывавшие приказы об отчислении студентов за сексуальную распущенность, содержали на стороне молодых любовниц. Один из московских прокуроров, который вёл несколько громких дел о моральном разложении молодёжи, сам был замешан в скандале с актрисой театра оперетты, которой он обещал покровительство в обмен на интимные услуги. Когда девушка отказала ему, он пригрозил ей проблемами. Она пожаловалась вышестоящему начальству, но дело замяли, а девушку по собственному желанию перевели в провинциальный театр.
Вся эта система двойных стандартов была хорошо известна молодёжи и порождала циничное отношение к официальной морали. Студенты прекрасно знали, что партийные боссы живут не по тем правилам, которые навязывают народу. Знали, что за громкими лозунгами о новой морали и социалистической нравственности скрывается всё та же старая человеческая природа со своими слабостями и пороками. Но говорить об этом вслух было невозможно. Можно было только шептаться в курилках, передавать из уст в уста истории о партийных оргиях и посмеиваться над лицемерием властей. А на комсомольских собраниях все послушно кивали, когда им рассказывали о необходимости борьбы с моральным разложением, и старались не попадаться, потому что наказание за проступки было суровым, но только для тех, у кого не было влиятельных родителей.
К середине тридцатых годов стало ясно, что эпоха революционной романтики и экспериментов с новой моралью безвозвратно закончилась. Сталинский режим окончательно закрутил гайки, и это касалось не только политики, но и личной жизни граждан.
В 1936 году вышло постановление, которое перевернуло всю систему семейных отношений в СССР. Аборты, которые с 1921 года были легальными и бесплатными, внезапно оказались под запретом. За искусственное прерывание беременности теперь полагался срок до двух лет лишения свободы для врача и крупный штраф для женщины. Разводы, которые раньше оформлялись простой записью в ЗАГСе, стали сложной бюрократической процедурой с обязательной публикацией в газете и уплатой немалых денег. Государство открыто заявило: «Нам нужны дети, нам нужна крепкая семья, нам нужна дисциплина в личной жизни».
Контраст с двадцатыми годами был разительным. Всего пятнадцать лет назад Александра Коллонтай призывала к свободной любви, теоретики новой морали рассуждали об отмирании семьи как буржуазного института, комсомольцы создавали коммуны со свободными отношениями. Теперь же любое отклонение от строгой нормы — один мужчина, одна женщина, официальный брак, дети — трактовалось как разврат и моральное разложение.
Власть поняла, что революционная анархия в личной жизни не способствует построению сильного государства. Нужны были послушные граждане, крепкие семьи, много детей для будущих строек и армии. И режим взялся за это с той же беспощадностью, с какой проводил коллективизацию и индустриализацию. Личная жизнь граждан стала объектом тотального государственного контроля.
В комсомольских организациях резко ужесточились правила поведения. Теперь даже невинный флирт на глазах у товарищей мог стать поводом для разбирательства. В институтских общежитиях ввели строжайший режим. Девушки и юноши жили в разных корпусах, посещение чужого корпуса после девяти вечера категорически запрещалось. Комендантши и дежурные патрулировали коридоры, проверяли комнаты, следили, чтобы никто не оставался на ночь не на своём месте.
В Ленинградском университете был случай, когда студентку исключили из комсомола только за то, что она задержалась в комнате своего жениха до одиннадцати вечера. Они сидели, разговаривали, вместе готовились к экзамену, но это не имело значения. Правило есть правило, нарушение есть нарушение. Девушку отчислили с формулировкой «за нарушение режима общежития и моральную распущенность», хотя даже свидетели подтвердили, что ничего предосудительного не было.
Атмосфера тотального контроля и подозрительности пронизывала все сферы жизни молодёжи. Комсомольские активисты устраивали рейды по общежитиям, без предупреждения врывались в комнаты и проверяли, кто где спит. Если они обнаруживали парня и девушку в одной комнате, то немедленно составляли протокол, даже если они были женихом и невестой и просто сидели за столом.
Появилась практика так называемых «бесед о личной жизни», когда комсомольцев или комсомолок вызывали в ячейку и начинали задавать интимные вопросы: с кем встречаетесь, сколько раз в неделю видитесь, где проводите время, были ли близкие отношения, планируете ли брак? Отказаться отвечать было невозможно — это сочли бы признанием вины и скрытничеством, что тоже могло стать поводом для исключения. Люди были вынуждены рассказывать о самом сокровенном перед комиссией незнакомых или малознакомых людей, которые записывали каждое слово, а потом обсуждали твою личную жизнь на собрании.
Пропаганда не отставала от карательных мер. Газеты и журналы пестрели статьями о важности целомудрия, о вреде ранних половых связей, о необходимости сохранять чистоту до брака. В кинотеатрах перед сеансами показывали агитационные ролики, в которых рассказывалось о печальной судьбе девушек, которые отдались до свадьбы и были брошены коварными соблазнителями. В школах и институтах проводились лекции о половом воспитании, на которых врачи и педагоги запугивали молодёжь венерическими заболеваниями, нежелательной беременностью, разрушенными судьбами. Секс вне брака изображался как нечто грязное, постыдное, опасное. Любовь допускалась только в рамках официального брака, да и то с целью продолжения рода.
Комсомольский идеал теперь выглядел так: юноша и девушка целомудренно встречаются под присмотром товарищей, затем официально регистрируют брак, рожают детей и живут счастливо, посвящая себя труду на благо социализма.
Реальность, конечно, была другой. Молодые люди влюблялись, желали друг друга, вступали в интимные отношения, как и во все времена. Но теперь им приходилось делать это с огромной осторожностью, в постоянном страхе быть обнаруженными. Пары тайно встречались в самых неожиданных местах — в подвалах, на чердаках, в парках по ночам, в пустых аудиториях институтов. Снимать комнату для свиданий было невозможно — домоуправление требовало паспорт и свидетельство о браке. В гостиницах тоже проверяли документы. Оставалось только рисковать и проявлять изобретательность.
Но риск был велик. Достаточно было одного доносчика, одного бдительного соседа, одной завистливой подруги, которая написала анонимку в комсомольскую ячейку, — и начиналось разбирательство, допросы, публичное осуждение, исключение из комсомола с «волчьим билетом», который перечеркивал всё будущее.
В Москве произошёл случай, который стал притчей во языцех среди студенчества. Двое влюблённых, студенты Московского энергетического института, встречались полтора года. Официально зарегистрироваться они не могли — оба жили в общежитии, женатым студентам полагалась комната, но очередь на неё была расписана на годы вперёд. Они встречались где придётся, мечтали о будущем, когда закончат институт и наконец смогут быть вместе официально. Однажды поздним вечером они остались в пустой аудитории корпуса, где шёл ремонт. Они думали, что там никого нет и можно побыть вдвоём хотя бы час. Но их застал ночной сторож, который обходил здание. Он не стал разбираться и немедленно доложил начальству.
Утром обоих вызвали на комсомольское бюро. Их заставляли признаться, что они делали в аудитории. Девушка плакала и говорила, что они просто разговаривали. Парень пытался защитить её, взял всю вину на себя. Но комиссия была неумолима: нарушение есть нарушение. Обоих исключили из комсомола. Девушку отчислили из института. Она училась на втором курсе, и руководство решило, что лучше избавиться от морально неустойчивого элемента. Парень учился на пятом курсе, до диплома оставалось полгода, — его оставили доучиваться. Но с «волчьим билетом» устроиться на хорошую работу было невозможно. После окончания института его отправили инженером на стройку в Казахстан, в глухую степь. Девушка уехала к родителям в деревню, работала в колхозе учётчицей. Через два года парень вернулся, нашёл её, и они всё-таки поженились. Но их жизнь была сломана: он так и не сделал карьеру, которую мог бы сделать с дипломом МЭИ, она так и не получила высшее образование. И всё из-за одного вечера в пустой аудитории, где они просто хотели побыть вдвоём.
Таких историй было много по всей стране. Сталинский режим строил новое общество, в котором не было места личной свободе, где всё, включая личную жизнь, должно было подчиняться государственным интересам. Романтика революции, мечты о свободной любви и раскрепощении, которые вдохновляли молодёжь двадцатых годов, остались в прошлом. Их место заняли страх, контроль, лицемерие. Люди учились жить двойной жизнью: на людях изображать образцовых советских граждан с правильными взглядами на мораль и семью, а в частной жизни делать то, что всегда делали молодые люди во все времена. Просто теперь за это можно было поплатиться не только репутацией, но и всем будущим.
Когда в девяностые годы часть советских архивов открылась для историков, они обнаружили то, о чём многие догадывались, но что было тщательно скрыто за семью-десятью годами молчания: тысячи, десятки тысяч протоколов комсомольских судов, материалов об исключении из рядов ВЛКСМ, докладных записок о моральном разложении молодёжи. Папки с пожелтевшими от времени листами, исписанными канцелярским языком тридцатых годов, хранили истории сломанных судеб. За каждой формулировкой «исключён за половую распущенность» стоял живой человек со своей болью, своими надеждами, своим будущим, которое было перечёркнуто одним росчерком пера секретаря комсомольской ячейки.
Историки читали эти документы и ужасались не столько описанным в них преступлениям — зачастую совершенно невинным с современной точки зрения, — сколько той машине репрессий, которая перемалывала молодые жизни во имя абстрактной идеологической чистоты. Многие дела оказались результатом банальных доносов и сведения счётов: соседка по комнате, завидовавшая более красивой и успешной сокурснице, написала анонимку о её распущенном поведении; отвергнутый кавалер отомстил девушке, сообщив в комсомольскую ячейку, что она сожительствует с несколькими мужчинами; студент, получивший плохую оценку, обвинил преподавательницу в том, что видел её в компании мужчин в ресторане, намекая на аморальное поведение.
Система поощряла бдительность, награждала доносчиков, создавала атмосферу всеобщего недоверия. И в этой атмосфере любой, даже самый невинный поступок, мог быть истолкован как проявление морального разложения. Поцелуй на людях, задержка в гостях у друга, слишком яркая помада, западная причёска — всё это могло стать поводом для обвинения.
Особенно трагичны были судьбы девушек. В патриархальном обществе, каким оставался СССР, несмотря на все разговоры о равенстве, женщина всегда оказывалась крайним звеном. Если парень и девушка были застигнуты вместе в компрометирующей ситуации, девушку судили строже. Если кто-то устраивал вечеринку с алкоголем и развязным поведением, мужчины отделывались выговором, а женщины лишались комсомольских билетов. Если возникал скандал из-за интимных отношений, девушка автоматически становилась распутницей, а мужчина в худшем случае получал характеристику как легкомысленный человек. Двойные стандарты действовали на всех уровнях — от студенческих общежитий до высших партийных инстанций. Сотни молодых женщин были отчислены из институтов, лишены будущего, вынуждены были уехать в провинцию или деревню за то, за что их партнёрам даже не делали замечаний.
Некоторые истории закончились настоящими трагедиями. В архивах сохранились документы о самоубийствах комсомольцев и комсомолок после исключения из организации. Девятнадцатилетняя студентка бросилась в Неву после того, как её публично осудили за связь с двумя мужчинами. Двадцатидвухлетний инженер повесился в общежитии после исключения из партии за участие в оргиастическом сборище. Молодая учительница приняла яд после того, как в деревне узнали о её исключении из комсомола за моральное разложение. Эти люди не выдержали позора, не смогли жить с клеймом развратника в обществе, где репутация значила больше, чем жизнь. Их имена остались в протоколах, их судьбы стали лишь статистикой в отчётах о борьбе с моральным разложением. Никто не считал, сколько жизней унесла эта борьба, сколько судеб было сломано, сколько людей так и не смогли реализовать свой потенциал из-за одной ошибки молодости.
Но архивы хранят не только трагедии — они хранят и свидетельства невероятной живучести человеческого духа, способности молодости находить лазейки даже в самой репрессивной системе. Несмотря на все запреты, контроль и наказания, молодые люди продолжали влюбляться, искать встреч, создавать свои маленькие островки свободы. Они придумывали изощрённые способы обмануть бдительность комендантов, находили укромные места для свиданий, создавали целые сети поддержки, где влюблённую пару могли спрятать на ночь. Они передавали друг другу информацию о том, какие комендантши берут взятки, в каких общежитиях слабее контроль, где можно снять угол у сочувствующей хозяйки. Эта подпольная жизнь молодёжи существовала параллельно с официальной, пуританской, контролируемой — и в конечном счёте оказалась сильнее всех запретов.
Читая эти архивные документы сегодня, спустя почти сто лет, поражаешься абсурдности многих обвинений. То, что в тридцатые годы называлось развратом и оргиями, часто оказывалось обычными студенческими вечеринками, какие происходят в любой стране и в любую эпоху. То, что трактовалось как моральное разложение под западным влиянием, было просто проявлением естественных человеческих желаний и стремлением к свободе. Молодость всегда бунтует, всегда ищет границы дозволенного, всегда экспериментирует — это нормально и естественно. Ненормальной была система, которая пыталась загнать живых людей в рамки идеологических догм, которая карала за мысли и чувства, которая превращала личную жизнь в поле боя между человеком и государством. И в этой борьбе государство казалось всесильным, но на самом деле проигрывало, потому что человеческую природу невозможно изменить декретами и постановлениями.
За сухими формулировками «половая распущенность» и «буржуазный разврат» скрывались живые люди, чьи судьбы были сломаны машиной идеологического контроля. Студент, мечтавший стать инженером и строить электростанции, но закончивший жизнь разнорабочим на стройке в Сибири. Девушка, которая хотела стать врачом, но была вынуждена всю жизнь работать дояркой в колхозе. Молодой учёный, исключённый из аспирантуры и потерявший возможность заниматься любимой наукой. Актриса, чья карьера закончилась, не успев начаться, из-за одной ночи на вечеринке. Все они заплатили чудовищную цену за то, что посмели быть молодыми, влюблёнными, живыми — в эпоху, когда от людей требовалось быть винтиками государственной машины.
Но даже в самые репрессивные времена молодость находила способы бунтовать — тихо, осторожно, рискуя всем. И это, пожалуй, главный урок этой истории: стремление человека к свободе и любви невозможно уничтожить никакими репрессиями.