Утро понедельника. И этим всё сказано. Оно не задалось с самого начала. Будильник не сработал.
Кофе убежал, залив плиту. Машина не завелась на двадцатиградусном морозе. Аккумулятор сдох окончательно. Пришлось бежать до метро.
В толкучке мне наступили на ногу. Потом еще полкилометра пешком до бизнес-центра по сугробам. Я опаздывала на совещание директоров. Важное, итоговое совещание.
Забежала в холл, вся запыхавшаяся. Лицо красное, шарф сбился. Успела влететь в лифт в последнюю секунду. Двери уже закрывались.
В лифте было тесно. Я, чтобы не мешать людям, вжалась в угол. Зажала под мышкой папку с годовым отчетом. Неловко повернулась, пытаясь расстегнуть молнию.
И случайно пухлым рукавом своего объемного пуховика задела девушку, стоявшую рядом. Девушка была... как бы это сказать... колоритная. Яркая. Губы, накачанные гиалуронкой до невероятных размеров.
Ресницы-веера, которыми можно создавать ветер. Норковая шубка автоледи, явно очень дорогая. В руках — сумочка «Луи Виттон». И бумажный стаканчик с кофе из дорогой кофейни.
От моего толчка кофе чуть плеснулся. Капля упала на крышку. К счастью, на шубу не попало. Но реакция последовала мгновенно.
— Ты смотри куда прёшь, корова! — вдруг взвизгнула она так, что в ушах зазвенело.
На весь лифт. Люди обернулись. Кто-то хихикнул. Я покраснела до корней волос.
Мне стало ужасно неловко.
— Извините, пожалуйста, — пробормотала я.
— Я не нарочно.
— Спешу очень.
— Лифт дернулся...
— Спешит она! — передразнила девица.
Она смерила меня презрительным взглядом с головы до ног. Осмотрела мои заснеженные сапоги. Мой обычный пуховик.
— Фу, ну и вид!
— Ты где этот пуховик взяла?
— На помойке нашла?
— Или у бомжей отобрала?
— Убожество!
— Девушка, зачем вы хамите? — попыталась я сдержаться.
— Пуховик как пуховик.
— Теплый.
— Зачем переходить на личности?
— Хамлю?
— Я констатирую факт! — она скривила губы в усмешке.
— От тебя нищетой несёт за версту!
— Не подходи ко мне близко!
— Я брезгую!
— Дешёвка!
— Таким, как ты, надо на грузовом лифте ездить, с мусором!
В углу лифта кашлянул мужчина. Солидный, в очках и с портфелем.
— Гражданка, ведите себя прилично.
— Здесь общественное место.
— Девушка извинилась.
— Заткнись, очкарик! — рявкнула она на него.
Повернулась всем корпусом.
— Ты знаешь, кто я?!
— Вы вообще знаете, на кого рот открыли?
— Я дочь генерального директора этого холдинга!
— Я дочь Виктора Петровича!
— Я вас всех тут построю!
— Вы у меня по струнке ходить будете, планктон офисный!
— Папе только слово скажу — и вы на улице!
— С волчьим билетом!
Лифт звякнул, приехав на мой этаж. Двери открылись.
— С дороги! — она толкнула меня плечом.
Больно. И выскочила первой, громко цокая каблуками по мрамору.
— Расступись, холопы!
Я выдохнула. Поправила пуховик. Постаралась успокоиться.
«Нельзя принимать близко к сердцу», — сказала я себе.
И пошла в свой кабинет. Я работала начальником отдела кадров уже пять лет. И Виктора Петровича знала лично. Очень хорошо знала.
Хороший мужик. Строгий, старой закалки, но справедливый. Про дочь его я слышала краем уха. Светка.
Балованная девица, которая бросила третий институт. Папина боль. Через час, после совещания, ко мне в кабинет постучали.
— Войдите.
Зашел сам генеральный. Вид у него был бледный. Глаза уставшие, под ними круги. Он закрыл дверь и тяжело опустился в кресло для посетителей.
— Елена Сергеевна, можно?
— У меня к вам... просьба деликатная.
— Не как к начальнику кадров, а как к человеку.
— Конечно, Виктор Петрович.
— Что случилось?
— Вам воды налить?
Он махнул рукой. Потер переносицу.
— Беда у меня, Лена.
— Светка, дочь...
— Совсем от рук отбилась.
— Сил моих больше нет.
— Деньги тянет пылесосом.
— Машины меняет как перчатки.
— Хамит всем: матери, мне, персоналу.
— Учиться не хочет, работать не хочет.
— Сегодня вот опять скандал устроила.
— Я ей карту заблокировал утром, за то, что вчера пьяная пришла.
— Так она примчалась сюда.
— Орет на весь этаж.
— Охрану послала, секретаршу до слез довела.
Я вспомнила сцену в лифте. Улыбнулась.
— Кажется, я с ней уже познакомилась сегодня утром.
— В лифте.
— Впечатление... неизгладимое.
— Да уж... Представляю, — вздохнул он.
— В общем, я решил.
— Хватит.
— Я решил её проучить.
— По-настоящему. Жестко.
— Поставил ультиматум: или она идет работать и узнает цену каждому рублю.
— Или я лишаю её всего содержания.
— Забираю машину, квартиру, блокирую все счета.
— И пусть живет как хочет.
— И что она? — спросила я с интересом.
— Согласилась.
— Деваться некуда.
— Испугалась, что «Майбах» отберу.
— Но только... Елена Сергеевна...
— Вы ей ничего не говорите про нашу дружбу.
— И про этот разговор.
— Оформите её.
— Самой низкой должностью.
— Чтобы жизнь узнала с самого низа.
— Чтобы поняла, как люди зарабатывают на хлеб.
— Кем оформить? — спросила я, открывая базу вакансий.
— Курьером? Младшим помощником?
— Нет, — жестко сказал он.
Стукнул ладонью по столу.
— Клининг-менеджером.
— Уборщицей.
— Вечерняя смена.
— Наш этаж.
— И без поблажек!
— Будет халтурить — штрафуйте.
— Будет хамить — увольняйте по статье.
— Пусть моет туалеты и полы за теми, кого она «планктоном» называла.
Вечером я специально задержалась на работе. Отчеты дописывала, конечно, но и любопытство разбирало. В семь часов дверь моего кабинета открылась. Без стука.
Сначала появилось синее пластиковое ведро. Потом швабра. Вошла уборщица. На ней был казенный синий халат на два размера больше.
Бесформенный, некрасивый. На голове — косынка, скрывающая модную укладку. Лицо без косметики. Заплаканное, распухшее.
Глаза красные. Это была она. Та самая «мажорка» из лифта. Света.
Она начала мыть пол у порога. Вяло возила тряпкой. Шмыгала носом. Не поднимала глаз.
Она чувствовала себя униженной. Потом она подняла голову, чтобы протереть плинтус. И увидела меня. Я сидела за столом.
А на вешалке рядом висел он. Мой пуховик. Тот самый, «с помойки». Глаза её расширились до размеров блюдец.
Она узнала вещь. А потом узнала меня. Лицо залила краска стыда. Такая густая, багровая краска, что стало видно даже в полумраке.
Она застыла статуей. Швабра выпала из рук с грохотом. Вода плеснулась на пол.
— Вы... — прошептала она.
Губы задрожали.
— Вы... та самая...
— Из лифта...
— Я, — спокойно ответила я.
Не отрываясь от монитора.
— Удалова Елена Сергеевна.
— Начальник отдела кадров.
— Ваше непосредственное руководство, Светлана Викторовна.
Она стояла, готовая провалиться сквозь землю. Прямо здесь, через паркет и бетон. Вся её спесь исчезла. Всё величие «дочери генерального» испарилось.
Передо мной стояла просто перепуганная, пристыженная девчонка.
— Тряпку поднимите, Светлана, — сказала я ровным, начальственным голосом.
— Вы воду пролили.
— Паркет испортится.
— В углу грязно, вы пропустили.
— И воду поменяйте, разводы остаются.
Она молчала. Слезы покатились по щекам ручьем.
— Извините... — буркнула она еле слышно.
Голову опустила в плечи.
— Я не слышу, — сказала я, перелистывая страницу.
— Громче.
— Извините меня! — громче сказала она, всхлипывая.
— Я была не права.
— Я... я дура была.
— Простите за слова в лифте.
— Работай, Света, — смягчилась я.
— Труд облагораживает.
— Чистота — залог здоровья.
— И да, — добавила я, когда она уже выходила.
— Мой пуховик.
— Ту самую «дешёвку».
— Постарайтесь не забрызгать грязной водой.
— Он мне дорог.
— А химчистка нынче дорогая.
— С вашей зарплаты уборщицы вам придется на неё копить месяца два.
Она кивнула. Вытерла нос рукавом халата. И начала яростно тереть коридор. Виктор Петрович потом рассказывал.
Смеялся и плакал одновременно. Говорит, дочь изменилась до неузнаваемости. Через месяц мытья полов она поступила на заочное. На экономический.
Стала вести себя тише воды, ниже травы. Дома помогает. А в лифте она теперь здоровается со всеми. Даже с курьерами и охранниками.
Первая здоровается. Урок усвоен.