До той осени я был уверен, что у меня обычная семья, немного шумная, местами уставшая, но вполне нормальная. Работа, дом, двое детей, субботние поездки к маме, где всегда накрыт стол и бесконечные разговоры о том, как надо жить.
Тот день начался, как сотни других. Я проснулся раньше всех, чтобы успеть на работу, шмыгнул на кухню, заварил себе чай, на ходу поглядывая на раскиданные по столу детские тетради. Пахло вчерашней гречкой и средством для мытья посуды. Жена лежала, уткнувшись в подушку, волосы растрёпанные, дыхание тяжёлое. Она днём возилась с детьми, с кружками, уроками, а вечерами совсем выматывалась.
*Надо бы ей отдохнуть хоть раз по‑настоящему*, подумал я, наливая себе чай.
Вечером у неё была запланирована встреча с подругами — какой‑то домашний праздник. Она с утра бегала по дому, то гладила платье, то шептала кому‑то в телефон, прикрываясь дверью ванной. Я услышал обрывки:
— Да, я точно приду… Нет, он не против… Заберёт меня…
Я напрягся, хотя вроде ничего особенного. Просто тон был такой, будто она оправдывается.
К обеду позвонила мама. Как обычно, без приветствий:
— Сынок, ну что, вы в воскресенье к нам? Я вот думаю, надо сделать запечённую рыбу, тот сложный салат, который ты любишь, и ещё пару блюд… Пусть твоя Лена приготовит, она же дома сидит, времени у неё полно.
Я, зажав телефон плечом, помогал сыну завязывать шнурки и ворчал:
— Мам, посмотрим, Лена устаёт, дети…
— Устаёт, устаёт… Я вот с тобой одна управлялась и ничего. Обсудим ещё, ладно?
Я кивнул в пустоту, хотя она этого не видела.
Вечером, когда я возвращался с работы, Лена уже была готова: в простом тёмном платье, с лёгким блеском на губах. Пахло её любимыми духами с запахом цитрусовых. Она нервно проверяла сумку.
— Слушай, — обернулась она, — я у Кати буду, ты меня заберёшь? Позвони, когда выедешь, хорошо?
— Во сколько? — спросил я, снимая ботинки.
— Ну, часов в десять, — ответила она и отвела глаза.
*В десять так в десять*, махнул я рукой.
Дети увязались ко мне, требуя мультфильмы, ужин и рассказ перед сном. Пока я крутился между плитой и их вопросами, время летело. Мы ели простую макарону с овощами, сын дул на вилку, дочка пела какую‑то песенку, смешно путая слова. В эти моменты я чувствовал себя счастливым, даже если был выжат, как лимон.
Ближе к ночи телефон завибрировал. Лена написала коротко: «Ты выезжаешь?»
Я взглянул на часы. Было уже чуть позже, чем она просила.
*Ладно, сейчас поеду*, подумал я, поправил одеяло на детях, выключил свет и вышел из квартиры.
До дома Кати я доехал довольно быстро. Двор был тёмный, только пару окон светились. Лена стояла у подъезда, прижимая к себе куртку. Лицо усталое, глаза блестят. Она села в машину и как‑то странно тяжело выдохнула.
— Ну как? Повеселились? — спросил я, заводя двигатель.
— Нормально, — коротко ответила она, уткнувшись в телефон.
Экран вспыхивал сообщениями. Я краем глаза заметил имя «Игорь» вверху переписки. Сердце почему‑то ёкнуло.
*Кто такой Игорь? Откуда вообще? У неё всегда были одни и те же подруги…*
Лена быстро потушила экран и убрала телефон в сумку. В машине повисла натянутая тишина.
— У мамы всё в силе? — вдруг спросила она, глядя в окно.
— На воскресенье? Да. Она уже меню составила.
Лена скривилась.
— Меню… Опять будет говорить, что я всё делаю неправильно, что дети едят не то…
— Ну ты же знаешь маму, — попытался я сгладить, — она просто переживает.
Лена усмехнулась, но как‑то горько.
— Она не переживает. Она командует.
Подозрения, как ни странно, начали расти не из‑за Игоря. А из‑за мелочей дома.
В следующие дни Лена стала сама по себе. Могла долго сидеть на кухне с телефоном, шептаться с кем‑то в коридоре, резко замолкать, когда я заходил. Иногда я слышал, как она вздыхает и говорит кому‑то:
— Я больше так не могу… Да, дети со мной… Я боюсь, что он не поймёт…
*Он — это я?* — холодком пробежало по спине.
Мама вела себя по‑другому, почти радостно. Звонила чаще обычного.
— Сынок, а Лена точно приедет в воскресенье? Что‑то голос у неё был напряжённый в прошлый раз. Ты смотри, чтобы жена тебя не оставила без нормальной семьи, — говорила она почти с улыбкой.
— Мам, ну что ты говоришь? — раздражался я. — У нас всё нормально.
— Нормально, нормально… — протянула она. — Я по голосу слышу.
Вечером в субботу Лена хозяйничала на кухне. На плите томился суп, в духовке что‑то тихо потрескивало, на столе лежали разложенные продукты. Запахи смешались: жареный лук, специи, свежие огурцы. Окно запотело, по стеклу стекали капли.
Дети носились туда‑сюда, под ногами путалась собака. Я сел за стол и, наблюдая за её быстрыми движениями, вдруг подумал:
*А ведь она почти всё время стоит у этой плиты. Мама права насчёт блюд, но… кто спросил, чего Лена хочет?*
Телефон, лежавший на подоконнике, снова вспыхнул. Опять это имя — Игорь. На этот раз Лена не заметила. Заметил я.
Я боролся с собой несколько минут. Потом, когда она ушла в комнату укладывать дочку, я тихо подошёл, взял телефон и, дрожащими пальцами, разблокировал. Знал её простой пароль.
Переписка оказалась длинной. Никаких откровенных признаний, ни фотографий, но слова резали по живому.
«Мне страшно. Его мама контролирует всё: что я готовлю, как одеваю детей. Он молчит. Я думаю уйти».
«Я не хочу войны, но мне нужна защита. Ты уверен, что так можно сделать, чтобы без крика?»
«А если он против? У меня ведь нет своего жилья».
Я замер.
*Уйти? Она правда собирается уйти? Игорь… кто ты?*
Чуть ниже было: «Я подготовлю документы, Лена, только ты точно решила?»
Документы.
Меня бросило в жар.
В этот момент Лена вернулась на кухню. Я едва успел положить телефон на место. Сердце стучало в ушах.
— Ты чего побледнел? — спросила она, вытирая руки о полотенце.
— Ничего, — выдавил я. — Просто устал.
Этой ночью я долго лежал, глядя в потолок. Лена спала, отвернувшись к стене. Я думал о словах из переписки, о маме, о том, как я сам привык всё пускать на самотёк.
*Она правда готовит документы? Развод? А я даже не заметил, как мы к этому подошли. Может, это из‑за того, что мама на неё постоянно давит? Но ведь Лена могла просто сказать…*
В голове крутились обрывки маминых фраз: «Она тебе не пара», «Жена должна уметь», «Сынок, не прогибайся под её капризы».
*А может, Лена всё придумала? Может, Игорь — не юрист, а тот самый другой мужчина, просто прикрывается?*
Подозрение и обида мешались с растерянностью. Я вдруг понял, что понятия не имею, чем живёт моя жена, кроме кухни, детей и вечных замечаний мамы.
Воскресенье началось с запаха свежей выпечки. Лена с самого утра возилась у плиты, готовясь к приезду моей мамы. Стол постепенно наполнялся тарелками: салаты, горячее, закуски. Дети то и дело норовили что‑нибудь стащить, она их мягко одёргивала.
Я пытался ей помогать — резал овощи, подавал тарелки, но между нами стояла невидимая стена. Я никак не решался заговорить о переписке.
Мама пришла к обеду. С порога оглядела стол.
— Так… Это что? — она кивнула на простую запечённую курицу. — А где тот слоёный салат, который я просила? Где рыба? Я же звонила, говорила по пунктам.
Лена сняла фартук, провела ладонью по лбу.
— Я физически не успела всё сделать, — ровно сказала она. — Приготовила то, что едят дети и что успела.
Мама фыркнула.
— Ну да, конечно. Раньше женщины справлялись с куда большим. А сейчас устают от пары блюд. Сынок, ты хоть нормально поешь сегодня?
Я почувствовал, как Лена напряглась. Костяшки пальцев побелели, когда она взялась за тарелку.
Мама продолжила, уже почти назидательно:
— Я тебе говорила, женщина должна уметь радовать мужа. А не только простую макарону варить. Вот я, когда была в твоём возрасте…
И тут Лена не выдержала.
Она резко придвинула к краю стола тарелки с салатами, столовые приборы звонко стукнулись.
— Я готовлю только то, что едят мои дети и я, а не выполняю сложные гастрономические заказы твоей мамы! — резко ответила жена, демонстративно убирая тарелки.
Тишина упала на кухню, как тяжёлое одеяло. Мама застыла с приподнятой вилкой. Дети расширенными глазами смотрели то на бабушку, то на маму.
У меня внутри всё перевернулось. С одной стороны — обида за маму, с другой — долгие Ленины усталые глаза и сообщения Игорю.
— Ты с ума сошла? — прошептал я. — Это же моя мама.
— Я знаю, кто она, — тихо, но твёрдо сказала Лена. — И знаю, кто я в этом доме. Твоя кухарка, домработница и удобная мишень для её замечаний.
В этот момент на столе завибрировал её телефон. Экран вспыхнул. На всю кухню высветилось: «Игорь. Входящий вызов».
Мама успела первой.
— Вот и всё ясно, — произнесла она с торжеством. — Пока ты тут страдал, она уже нашла себе другого. Я же говорила, сынок, не та она тебе женщина.
Кровь прилила к голове.
— Что это за Игорь? — спросил я, стараясь держать голос ровным, хотя внутри всё дрожало. — Юрист, да? Документы готовите тихо? Я видел переписку.
Лена побледнела. Телефон всё звонил. Она нажала сброс, руки тряслись.
— Ты читал мой телефон?.. — прошептала она. — Ты серьёзно?
— А что мне оставалось, если ты от меня всё скрываешь? — сорвалось у меня. — Я читаю, что ты хочешь уйти, что тебе нужна защита. От кого? От меня? От моей мамы?
Мама только подливала масло в огонь:
— Правильно сделал, что проверил. В наше время доверять никому нельзя.
Лена посмотрела на неё с такой болью, что я невольно отступил на шаг.
— Игорь — юрист, да, — сказала она наконец. — Я обратилась к нему, потому что больше не могу жить, когда в мою семью постоянно вмешиваются. Когда меня унижают в моём же доме. Когда мой муж молчит и делает вид, что всё в порядке.
Я хотел возразить, но не нашёл слов.
— Я искала не способ от тебя уйти, — продолжила она, голос дрожал, но она держалась, — я искала способ защититься. Чтобы кто‑то объяснил, какие у меня есть права, если твоя мама продолжит диктовать, что мне надеть, чем кормить детей и как с ними разговаривать. Я хотела, чтобы кто‑то со стороны сказал мне, что я не сумасшедшая.
Я сглотнул. Всё, что я считал очевидным, вдруг поплыло.
— Лена, да что она тебе сделала? — воскликнула мама. — Я только хотела, чтобы мой сын жил как человек, а не ел простую макарону каждый день. Я всегда всё делала для его блага.
Лена горько усмехнулась.
— Для его блага… А мне каково? Когда вы за моей спиной говорите детям, что у них «ленивая мама»?
Мама вспыхнула.
— Я такого не говорила!
— Говорили, — вдруг подала голос наша старшая дочь. — Бабушка сказала мне, что если папа тебя отпустит, то найдёт себе маму получше. Которая будет всё уметь.
Слова дочери прозвучали, как удар. У мамы дрогнули губы, но она быстро взяла себя в руки.
Я посмотрел на Лену, на детей, на маму и вдруг с совершенно ясной болью понял, что вот он — тот самый момент, когда всё решается. *Если я сейчас встану не на ту сторону, я потеряю семью. Настоящую*.
Я глубоко вдохнул. В кухне пахло остывающей курицей и чем‑то подгоревшим — пока мы ссорились, в духовке пересох гарнир.
— Мам, — сказал я медленно, — ты правда говорила детям такие вещи?
Она отстранилась, будто я её ударил.
— Я старалась открыть им глаза. Я не хотела зла. Я хотела, чтобы ты задумался, с кем живёшь.
— То есть ты сознательно настраивала моих детей против их матери? — спросил я, уже не в силах сдерживать голос.
Мама вспыхнула:
— Если бы она была нормальной…
— Хватит, — перебил я. — Нормальная или нет — я решу сам. Ты перешла черту.
Лена смотрела на меня, не веря. В её взгляде было всё: надежда, обида, страх.
— Мы… — я запнулся, — мы с Леной сами разберёмся. Без твоего участия. Сегодняшний обед закончен. Ты, пожалуйста, иди домой.
Мама побледнела.
— Ты… выгоняешь меня? Ради неё?
Я закрыл глаза на секунду.
— Я прошу тебя дать нам пространство. Я не перестал быть твоим сыном, но я отец и муж. И сначала я должен быть ими.
Мама схватила сумку, стул скрипнул. Дверь хлопнула как выстрел. В квартире стало непривычно тихо.
Дети прижались к Лене. Я вдруг увидел, как сильно они на неё похожи, как она обнимает их обеими руками, почти закрывая собой.
И как же ей, наверное, страшно было идти к какому‑то Игорю, к постороннему человеку, вместо того чтобы прийти ко мне.
Мы сидели на кухне молча. Часы на стене громко тикали, еда остывала. Я чувствовал себя одновременно предателем, сыном, который обидел мать, и мужчиной, который слишком долго молчал.
— Ты правда думала уйти? — наконец спросил я, глядя в стол.
Лена долго не отвечала. Потом тихо сказала:
— Я думала уехать хотя бы на время. К сестре. Чтобы ты понял, каково это — жить между мной и твоей мамой. Чтобы ты выбрал не нас с ней, а себя и свою семью. Я… устала. Я хотела не разрушить, а сохранить хоть что‑то. Но одна я уже не могла.
Я потер виски.
— А почему ты не сказала мне прямо? Не крикнула, не… не устроила скандал, раньше, чем дошло до юриста?
Она посмотрела на меня устало.
— А ты бы услышал? Ты всегда говорил: «Ну ты же знаешь маму». Я и подумала: если ты не можешь меня защитить, я попробую защитить себя сама. Мне было страшно, но страшнее было смотреть, как твоя мама шепчет детям, что у папы «будет другая жена».
От этих слов у меня будто землю из‑под ног выбили.
— Я не знал, — прошептал я. — Я правда не знал, что всё зашло так далеко.
Наступила пауза. Я вдруг понял, что впервые за долгое время мы сидим на кухне без спешки, без маминых звонков, без постоянного чувства, что кто‑то вмешивается.
— Я не идеальна, — тихо продолжила Лена. — Я могу сорваться на детей, могу не успеть три сложных блюда к обеду. Но я люблю их. Я люблю тебя. И я не готова жить в доме, где меня постоянно сравнивают с кем‑то вымышленным.
Я посмотрел на неё. На её уставшие руки, на красные от слёз глаза, на волосы, пропитанные кухонными запахами.
И вдруг ясно ощутил: *или я сейчас встану рядом с ней, или останусь мальчиком, который слушает только маму*.
— Я… — я сглотнул, — не хочу терять тебя. И детей. И да, я виноват, что позволял маме так себя вести. Если ты ещё готова что‑то строить со мной, давай пойдём не к Игорю, а, не знаю, к семейному специалисту. Вместе. Но уже без маминого голоса между нами.
Лена смотрела на меня долго. Потом кивнула.
— Я готова попробовать. Но с одним условием.
— Каким?
— Мы будем жить своей жизнью. К твоей маме можно ездить в гости, но наши стены — это наши правила. И то, что сегодня произошло, больше не повторится.
Я кивнул. Внутри было и больно, и как‑то свободнее.
В тот вечер мы доедали остывшую курицу втроём: я, Лена и наша старшая дочь, которая всё не отходила от нас. Младший уснул у неё на руках. Было тихо. Не празднично, но по‑настоящему.
Прошло время. Мы действительно нашли семейного специалиста, я поговорил с мамой отдельно, долго и тяжело. Наши отношения с ней уже никогда не стали прежними, но я наконец увидел границу между «сыном» и «мужем».
Теперь наши воскресные обеды выглядят проще: гречка, салат из свежих овощей, иногда запечённое мясо. Лена больше не выматывает себя на кухне ради того, чтобы кто‑то поставил ей оценку. Мы едим то, что любим мы и дети. И каждый раз, когда я слышу, как она смеётся с ними на кухне, я вспоминаю тот день, когда она стукнула тарелками и наконец сказала вслух то, что копилось годами.
И я рад, что тогда выбрал услышать её, а не спрятаться за мамиными словами.