Августовский зной плавил асфальт на улочках Калинска, и Григорий Михайлович Соболев, сорока восьми лет от роду, преподаватель истории в отставке, медленно тащил за собой потёртый чемодан к автобусной станции. Пятнадцать лет назад он покинул этот захолустный городок, полный амбиций и надежд — поступил в столичный университет, защитил диссертацию, женился на красавице-филологе, купил квартиру в престижном районе. А теперь возвращался ни с чем: разведён, уволен, с долгами в два миллиона рублей перед банками и бывшей женой. Последние деньги ушли на билет.
В кармане мятого пиджака звенели монеты — всего триста двадцать рублей. Этого хватит на три дня, если питаться только хлебом. В чемодане лежали книги, старый ноутбук без зарядки и две смены белья. Больше ничего не осталось от прежней жизни. Квартиру отсудила бывшая жена Алла Викторовна вместе с машиной и дачей. Она утверждала, что именно её деньги пошли на первоначальный взнос — и суд ей поверил. А может, и правда её деньги были? Григорий Михайлович уже не помнил, так всё смешалось в памяти за эти годы совместного существования.
Автобус тащился по просёлочным дорогам четыре часа. Григорий Михайлович смотрел в окно на бескрайние поля подсолнухов, на покосившиеся деревянные избы, на редких прохожих с лицами, выжженными солнцем и бедностью. Ему вспомнилось, как пятнадцать лет назад он ехал в обратную сторону, полный презрения к этой провинции, к её медленному темпу жизни, к безысходности существования. Как клялся себе никогда не возвращаться. Но вот он здесь, и никуда больше податься не было.
Дом отца стоял на краю города — покосившаяся деревянная изба с облупившейся синей краской на ставнях. Крыльцо просело с одной стороны, забор покосился, в огороде буйствовали сорняки. Григорий Михайлович толкнул калитку — та жалобно скрипнула. Во дворе валялись ржавые вёдра, сломанная лопата, куча старых досок. Окна дома были завешены выцветшими занавесками.
Он постучал в дверь. Долго ничего не происходило, потом послышались шаркающие шаги.
— Кто там? — прохрипел старческий голос.
— Отец, это я. Григорий.
Долгая пауза. Потом щёлкнул замок, дверь приоткрылась на ширину цепочки. В щели показалось осунувшееся лицо старика — небритое, с красными глазами и глубокими морщинами.
— Чего приехал? — никакой радости в голосе не было, только настороженность.
— Пустишь переночевать? Больше мне некуда идти.
Отец долго смотрел на него, потом снял цепочку и отступил в тёмный коридор. Григорий Михайлович вошёл, зажмурившись от едкого запаха немытого тела, застарелого табачного дыма и чего-то кислого, гнилого. В комнате царил хаос: везде валялись пустые бутылки, окурки, грязная посуда. На продавленном диване лежала серая простыня, больше похожая на тряпку.
— Живёшь тут один? — спросил Григорий Михайлович, ставя чемодан у двери.
— А с кем мне тут жить? — огрызнулся отец. — Ты свалил пятнадцать лет назад и ни разу не написал, не позвонил. Думал, умер я уже, небось?
— Я был занят, отец. Работа, семья...
— Семья! — старик хрипло засмеялся. — Стеснялся меня, вот и всё. Стыдно было столичной жене показать батьку-алкаша из провинции. Я всё понимаю, сынок. Не дурак.
Григорий Михайлович промолчал. Спорить не было сил. Да и смысла.
— Сколько тебе надо здесь пробыть? — спросил отец, доставая из кармана мятую пачку дешёвых сигарет.
— Не знаю. Пока не найду работу. Может, неделю, может, месяц.
— Работу в Калинске? — старик фыркнул. — Тут и за тридцать лет нормальной работы не найти. Завод закрылся восемь лет назад, молодёжь вся разъехалась. Остались одни старики да алкаши. К коим и я отношусь, — он затянулся сигаретой. — Ладно, живи. Только денег у меня нет. Пенсия — одиннадцать тысяч. Еле на еду хватает и на это, — он кивнул на бутылку самогона на столе.
Григорий Михайлович кивнул. Первые дни были тяжёлыми. Он спал на старом раскладном кресле, которое больно врезалось в спину. Ел хлеб с луком — больше ничего в доме не было. Отец целыми днями сидел на крыльце, пил самогон и смотрел в никуда. Иногда брюзжал на Григория, припоминал старые обиды.
— Помнишь, как мать хоронили? Ты даже не приехал. Сказал, что экзамены в университете, что не можешь. Я один хоронил её, один провожал в последний путь. А ведь она тебя так любила, всё о тебе говорила: «Григорий учится, Григорий профессором станет, Григорий в Москве устроится». Она гордилась тобой до последнего дня. А ты даже на могилу не приехал.
Григорий Михайлович сжимал кулаки, глотал горечь. Да, он не приехал на похороны матери. Было стыдно признаться отцу в том, что на билет не было денег — вся стипендия ушла на оплату общежития и учебники. А просить у отца, который сам еле концы с концами сводил, было невыносимо.
На третий день он пошёл искать работу. Обошёл местную школу — директриса, полная женщина лет шестидесяти, только головой покачала.
— Ставок нет. У нас половина учителей на две школы работают. Да и детей всё меньше. В прошлом году два класса закрыли.
Попробовал устроиться в библиотеку — не взяли, зарплата всего девять тысяч, да и место занято. Зашёл в местную администрацию — там требовался юрист, но он не юрист. В единственном магазине требовался продавец, но хозяйка, узнав о его московском прошлом, скептически хмыкнула.
— Ты через неделю сбежишь. Нет уж, мне нужен человек надёжный, местный.
К вечеру, усталый и голодный, Григорий Михайлович побрёл обратно. По дороге встретил бывшего одноклассника — Витьку Скворцова, с которым когда-то сидел за одной партой. Витька постарел, располнел, волосы поредели, но глаза остались прежними — весёлыми и добрыми.
— Гриша Соболев! Ты ли это? — он хлопнул его по плечу. — Слыхал, что вернулся! Ну рассказывай, как столица?
Григорий Михайлович вкратце пересказал свою историю, стараясь не вдаваться в подробности. Витька слушал, кивал сочувственно.
— Да уж, брат, жизнь штука непредсказуемая. Я вот тут всю жизнь прожил, никуда не рвался. Работаю на пилораме мастером. Платят копейки, но хоть стабильно. Жена, трое детей. Живём небогато, но и не бедствуем.
— Считай, повезло, — вздохнул Григорий Михайлович.
— Слушай, а чего ты работу ищешь? — Витька почесал затылок. — У нас на пилораме грузчик требуется. Работа тяжёлая — брёвна таскать, доски грузить, но платят двадцать две тысячи. Хочешь, замолвлю словечко директору?
— Грузчиком? — Григорий Михайлович поморщился. Он, кандидат исторических наук, автор двух монографий, грузчиком? Но выбора не было. — Давай.
На следующий день Витька отвёл его на пилораму — огромную территорию с ангарами, штабелями брёвен и рёвом пил. Директор — седой мужик лет шестидесяти пяти с лицом, изрезанным морщинами, — окинул Григория оценивающим взглядом.
— Руки есть?
— Есть.
— Здоровье позволяет?
— Позволяет.
— Ладно. Выходи завтра к семи утра. Два дня на испытание. Справишься — берём, нет — до свидания.
Так началась новая жизнь Григория Михайловича Соболева. Вставал в пять утра, умывался холодной водой из колодца, съедал кусок хлеба с чаем и шёл пешком три километра до пилорамы. Там с семи утра до шести вечера таскал тяжёлые брёвна, грузил доски в машины, мёл опилки. Спина горела огнём, руки покрывались мозолями, ноги едва держали к концу дня.
Коллеги — такие же местные мужики — относились к нему настороженно. Для них он был чужаком, столичным выскочкой, решившим поиграть в простого рабочего. Но Григорий Михайлович не жаловался, не ныл, работал наравне со всеми, и постепенно холодность стала таять.
Особенно подружился с Петром Семёнычем — мужиком лет пятидесяти пяти, лысоватым, с добродушным лицом. Пётр работал на пилораме тридцать лет, знал каждый уголок, каждую машину. Во время обеденного перерыва они сидели рядом, жевали бутерброды, и Пётр рассказывал о жизни.
— Я вот всю жизнь здесь, — говорил он задумчиво. — Отец здесь работал, дед работал. И помирать, наверное, буду тут же, среди этих брёвен и опилок. А знаешь, не жалею. Работа простая, понятная. Взял бревно, перенёс, положил. Сразу видно результат. Не то что в городе — бумажки, отчёты, интриги. Здесь всё по-честному.
Григорий Михайлович молча жевал бутерброд. Ему было не по себе от этих слов. Ещё год назад он презирал бы такую философию, считал бы её жалкой попыткой оправдать бесцельное существование. Но сейчас, сидя на штабеле досок с ноющей спиной и мозолистыми руками, он вдруг понял, что в словах Петра есть правда. Глубокая, неудобная правда.
Первую зарплату — двадцать две тысячи — Григорий Михайлович получил через месяц. Отдал отцу десять тысяч на еду и коммунальные платежи, пять тысяч отложил, остальное потратил на одежду — рабочую куртку, ботинки, перчатки. Отец взял деньги молча, даже не поблагодарив, но в тот вечер приготовил ужин — сварил картошки с тушёнкой, и они впервые за месяц сели за один стол.
— Ну что, нравится тебе в Калинске? — спросил отец, накладывая картошку.
— Пока терпимо.
— Долго тут собираешься?
— Не знаю. Пока долги не отдам, никуда не уеду. А отдавать ещё два года минимум.
Отец усмехнулся.
— Значит, застрял ты тут, сынок. Приехал на недельку, а осядешь, глядишь, на всю жизнь. Так у нас тут заведено — все, кто уезжает, рано или поздно возвращаются. Калинск не отпускает.
Осень пришла внезапно — в одночасье температура упала, пошли дожди, и серое небо повисло над Калинском как траурное покрывало. Григорий Михайлович проработал на пилораме уже четыре месяца. Руки огрубели, спина привыкла к тяжестям, даже лицо изменилось — загорело, обветрилось, приобрело жёсткие черты. Он перестал думать о Москве, о прежней жизни, о бывшей жене. Просыпался, работал, возвращался домой, ужинал с отцом, читал старые книги при свете тусклой лампы и ложился спать. День за днём, неделя за неделей.
В тот вечер он возвращался с работы под моросящим дождём. Проходя мимо местной библиотеки — одноэтажного кирпичного здания с облупившейся вывеской — услышал крик. Женский, истошный. Григорий Михайлович остановился, прислушался. Крик повторился, теперь уже с нотками паники.
— Помогите! Кто-нибудь, помогите!
Он рванул к библиотеке, распахнул дверь. В читальном зале на полу лежала пожилая женщина — лет семидесяти, худая, с седыми волосами. Рядом стояла молодая девушка лет двадцати пяти — тёмные волосы, бледное лицо, огромные испуганные глаза.
— Что случилось? — Григорий Михайлович подбежал к ним.
— Ей плохо! Она упала, и я не знаю, что делать! — девушка была на грани истерики.
Григорий Михайлович опустился на колени рядом с женщиной. Та была в сознании, дышала тяжело, держалась за грудь.
— Сердце, — прохрипела она. — Таблетки... в сумке...
Девушка метнулась к столу, схватила потёртую сумку, высыпала содержимое. Григорий Михайлович нашёл среди вещей пузырёк с таблетками, прочитал название — нитроглицерин. Положил таблетку женщине под язык, помог приподняться, облокотиться на стену.
— Скорую вызывали?
— Телефон не работает! Отключили за неуплату! — девушка всхлипнула. — У меня мобильного нет!
— У меня тоже, — Григорий Михайлович быстро соображал. — Где ближайший телефон?
— В администрации, но она уже закрыта!
Женщина дышала чуть легче, но было видно, что ей по-прежнему плохо. Григорий Михайлович снял куртку, подложил под её голову.
— Лежите спокойно. Я сбегаю в администрацию, выбью дверь, если надо, вызову скорую.
Он помчался по улице. Дождь усилился, хлестал по лицу. Администрация была в трёх кварталах — старое двухэтажное здание с колоннами. Дверь, конечно же, была заперта. Григорий Михайлович забарабанил в неё кулаками, но никто не открывал. Тогда он схватил камень с клумбы и разбил окно первого этажа. Сигнализация взвыла. Он пролез внутрь, поцарапав руки о стекло, нашёл телефон на столе секретаря и набрал ноль три.
— Скорая слушает.
— Человеку плохо! Сердечный приступ! Адрес — библиотека, улица Ленина, двадцать три! Срочно!
— Записали. Приедем в течение пятнадцати минут.
Григорий Михайлович выбрался обратно, помчался в библиотеку. Женщине было уже лучше — она сидела, прислонившись к стене, дышала ровнее. Девушка держала её за руку, бормотала что-то успокаивающее.
— Скорая едет, — сказал Григорий Михайлович.
Они втроём дождались приезда врачей. Медики быстро осмотрели женщину, сделали укол, переложили на носилки и увезли. Григорий Михайлович и девушка остались в пустом читальном зале, освещённом тусклыми лампами.
— Спасибо вам, — тихо сказала девушка. — Я испугалась, растерялась... Не знала, что делать.
— Ничего страшного. С кем не бывает.
— Меня Ксения зовут. Я здесь библиотекарем работаю. Вернее, подменяю иногда. Это Антонина Фёдоровна, наша главная библиотекарша. У неё часто такие приступы, но раньше она с ними справлялась. А сегодня, видимо, сильнее, чем обычно.
— Григорий Михайлович, — он протянул руку.
— Очень приятно.
Они пожали руки. Ксения вдруг улыбнулась.
— Вы весь мокрый и в крови. Руки порезали.
Григорий Михайлович посмотрел на ладони — действительно, на них были порезы от стекла, кровь смешалась с дождевой водой.
— Пустяки. Заживёт.
— Идёмте, я обработаю. У нас есть аптечка.
Ксения провела его в подсобку — крохотную комнатку с диваном, столом и шкафом. Достала аптечку, промыла порезы перекисью, забинтовала. Григорий Михайлович молча наблюдал за её руками — тонкими, с длинными пальцами. Она работала сосредоточенно, прикусив губу.
— Готово. Меняйте повязку завтра.
— Спасибо.
Они вышли из библиотеки вместе. Дождь прекратился, но улицы были мокрые, пахло осенью и сыростью.
— Вы местный? — спросила Ксения, запирая дверь на замок.
— Можно сказать. Вырос здесь, потом уехал, а теперь вернулся.
— А я приехала год назад. Из Рязани. Училась там в педагогическом на филологическом факультете. Мечтала преподавать литературу, но работы не было. Друг семьи подсказал, что здесь, в Калинске, требуется библиотекарь. Зарплата, конечно, смешная — одиннадцать тысяч, но жильё дают служебное, так что выживаю.
— Вам нравится здесь?
Ксения задумалась.
— Не знаю. По-своему да. Тихо, спокойно. Читателей мало — человек пятнадцать в день, не больше. Зато времени на чтение много. — Она рассмеялась. — Работаю в библиотеке и целыми днями читаю. Мечта любого книголюба. Хотя, конечно, иногда тоскливо. Молодёжи здесь почти нет, все разъехались. А мне двадцать шесть, хочется общения, друзей, какой-то жизни. Но куда деваться?
Они шли рядом по тёмным улицам Калинска. Редкие фонари освещали лужи, где отражались звёзды. Григорий Михайлович слушал её голос — тихий, мелодичный — и чувствовал, как что-то внутри оттаивает. Ксения говорила о книгах, о любимых авторах, о мечтах написать когда-нибудь свой роман.
— А вы? Чем занимаетесь? — спросила она.
— Работаю на пилораме грузчиком.
Ксения удивлённо подняла брови.
— Правда? А мне показалось, что вы... не знаю, образованный человек. По речи, по манерам.
— Был когда-то. Преподавал историю в университете, защитил диссертацию. Но жизнь сложилась иначе.
— Понимаю, — кивнула Ксения. — У всех свои истории.
Они дошли до её дома — двухэтажного общежития бывшего завода, где теперь жили учителя и бюджетники. Ксения остановилась у подъезда.
— Спасибо вам ещё раз. Не знаю, что бы я делала без вас.
— Обращайтесь, если что.
Она улыбнулась и скрылась за дверью. Григорий Михайлович постоял немного, глядя на освещённые окна, потом пошёл домой.
С того вечера они стали встречаться. Сначала случайно — на улице, в магазине. Потом Григорий Михайлович стал специально заходить в библиотеку после работы. Ксения всегда радовалась его приходу, предлагала новые книги, заваривала чай в подсобке, и они часами беседовали о литературе, истории, жизни.
— Вы знаете, я тут совсем одна, — призналась она однажды. — Родители умерли, когда мне было восемнадцать. Автокатастрофа. С тех пор я одна. Друзья в Рязани остались, но связь потихоньку теряется. Все заняты своими жизнями, семьями, карьерами. А я здесь, в этом забытом богом городке, среди пыльных книг. Иногда думаю: может, зря я сюда приехала? Может, нужно было остаться в Рязани, найти хоть какую-то работу?
— Не знаю, — честно ответил Григорий Михайлович. — Я сам только недавно понял, что не бывает правильных и неправильных решений. Есть только решения и их последствия.
Они встречались всё чаще. Григорий Михайлович, никогда не отличавшийся романтичностью, вдруг обнаружил, что думает о Ксении постоянно — на работе, дома, перед сном. Ему нравилось, как она смеётся, как поправляет выбившуюся прядь волос, как сосредоточенно читает, сидя в библиотечном кресле.
Однажды он пригласил её на прогулку за город. Они шли по просёлочной дороге меж полей, уже убранных, опустевших. Небо было низкое, серое, пахло снегом. Ксения шла рядом, закутанная в старенькое пальто, и делилась планами.
— Знаете, я хочу открыть книжный клуб. Здесь, в Калинске. Собирать людей раз в неделю, обсуждать книги, авторов. Может, это привлечёт молодёжь, и город немного оживёт? Я уже говорила с Антониной Фёдоровной — кстати, она выздоровела и вернулась на работу — она поддержала идею. Сказала, можно проводить встречи в библиотеке по вечерам.
— Отличная идея, — сказал Григорий Михайлович.
— Правда? — Ксения просияла. — А вы придёте?
— Обязательно.
Она вдруг взяла его под руку. Григорий Михайлович замер, потом осторожно накрыл её руку своей. Они шли так, молча, и в этом молчании было больше слов, чем в любых признаниях.
Первая встреча книжного клуба состоялась в ноябре. Пришло всего семь человек: Григорий Михайлович, Пётр Семёныч с пилорамы, две пожилые учительницы, студент местного колледжа и две домохозяйки средних лет. Ксения подготовила презентацию о Толстом, раздала списки вопросов для обсуждения, принесла печенье и чай.
Обсуждение получилось живым. Учительницы спорили о нравственных исканиях Пьера Безухова, Пётр Семёныч делился впечатлениями от батальных сцен, студент робко высказывал мысли о судьбе Андрея Болконского. Григорий Михайлович слушал и изредка вставлял исторические комментарии, которые все слушали с интересом.
После встречи, когда все разошлись, Ксения осталась убирать зал. Григорий Михайлович помогал ей складывать стулья.
— Как вам? — спросила она.
— Прекрасно. Вы молодец, Ксения.
Она вдруг подошла к нему, встала на цыпочки и поцеловала в щёку.
— Спасибо, что пришли. Вы для меня очень много значите.
Григорий Михайлович обнял её. Они стояли так, среди пустых стульев и книжных полок, и время будто остановилось.
Алла Викторовна появилась в Калинске морозным декабрьским утром, когда первый снег уже покрыл улицы белым покрывалом. Григорий Михайлович работал на пилораме, таскал доски, когда к воротам подъехала чёрная иномарка — новенькая, блестящая, инородная для этого захолустья. Из машины вышла женщина в дорогой дублёнке и кожаных сапогах. Григорий Михайлович узнал её сразу, хотя она изменилась: похудела, постриглась, лицо стало жёстче.
— Григорий, — она подошла к нему. — Нам нужно поговорить.
Рабочие с любопытством оглядывались. Григорий Михайлович стряхнул с рук опилки.
— О чём?
— Не здесь. Есть где-нибудь поговорить наедине?
Они отошли к дальнему ангару, где было тихо и безлюдно. Алла Викторовна окинула его оценивающим взглядом — грязную робу, грубые ботинки, мозолистые руки.
— Как низко ты пал, Григорий. Грузчиком. Кандидат наук — грузчиком в провинциальной глуши.
— Зачем приехала, Алла?
— По делу. — Она достала из сумки папку с документами. — Ты задолжал мне один миллион восемьсот тысяч по решению суда. Платежи не поступают уже полгода. Я подаю на взыскание имущества. Но имущества у тебя нет. Зато есть отцовский дом.
Григорий Михайлович побледнел.
— Ты не посмеешь.
— Посмею. Я уже навела справки. Дом стоит примерно два миллиона на рынке. Участок большой, можно под застройку. Я подам в суд на арест имущества должника. Ты живёшь у отца, значит, пользуешься имуществом семьи. Это можно трактовать как совместное владение.
— Ты юридически безграмотна. Я не собственник.
— Найдём лазейку. У моего адвоката опыта хоть отбавляй.
Григорий Михайлович сжал кулаки.
— Зачем тебе это, Алла? У тебя есть квартира, машина, дача. Ты замужем за обеспеченным человеком. Зачем тебе добивать меня?
— Из принципа, — холодно ответила она. — Ты бросил меня ради карьеры, которую так и не сделал. Ты десять лет обещал, что станешь профессором, заведующим кафедрой, что мы заживём в достатке. Я ждала, терпела, вкладывала свои деньги в твоё образование, в твою диссертацию. А получила что? Ты провалил защиту на звание профессора, тебя уволили из университета за конфликт с деканом, ты спустил наши сбережения на азартные игры, пытаясь отыграться. И бросил меня с долгами. Так что я имею право взять своё.
— Ты ничего не понимаешь...
— Понимаю всё, Григорий. Ты неудачник. И я не хочу, чтобы твои проблемы висели надо мной грузом. Либо ты начинаешь платить по сто тысяч в месяц, либо я заберу дом твоего отца. Подумай. У тебя неделя.
Алла Викторовна развернулась и ушла. Машина уехала, оставив после себя облачко выхлопных газов. Григорий Михайлович стоял, глядя ей вслед, и чувствовал, как всё рушится.
Вечером он не пошёл к Ксении, вернулся домой. Отец сидел на кухне, жарил картошку. Григорий Михайлович плюхнулся на стул, опустил голову на руки.
— Что случилось? — спросил отец.
Григорий Михайлович рассказал. Отец слушал молча, потом выключил плиту, сел напротив.
— Значит, из-за твоих долгов мой дом заберут?
— Возможно. Я попробую оспорить, но шансов мало.
Отец долго молчал, потом тяжело вздохнул.
— Знаешь, Гриша, я всю жизнь работал. С пятнадцати лет на заводе, потом в колхозе, потом опять на заводе. Копил копейку к копейке, строил этот дом сам — по брёвнышку, по доске. Тридцать пять лет ушло, чтобы довести до ума. А ты за полгода его просрать готов.
— Я не хотел...
— Не хотел! — отец ударил кулаком по столу. — Никто ничего не хочет! Все хотят жить хорошо, ни за что не отвечать! Ты хотел быть большим человеком, профессором, столичным жителем. А что получилось? Вернулся грузчиком, да ещё и дом мой под удар поставил!
— Прости, отец.
— Поздно прощения просить. Надо было думать раньше.
Отец встал и ушёл в свою комнату. Григорий Михайлович остался сидеть на кухне. На столе остыла недожаренная картошка. За окном валил снег, укрывая Калинск белым саваном.
На следующий день Григорий Михайлович пришёл к Ксении. Она встретила его с радостной улыбкой, но, увидев лицо, сразу насторожилась.
— Что-то случилось?
Он рассказал. Ксения слушала, не перебивая, а когда он закончил, взяла его за руки.
— Мы что-нибудь придумаем. Вместе.
— Что можно придумать? Где мне взять сто тысяч в месяц? На пилораме платят двадцать две. Даже если найду вторую работу, всё равно не хватит.
— А если продать что-то? У тебя же есть вещи в Москве?
— Ничего не осталось. Всё забрала Алла при разводе.
Ксения задумалась.
— Слушай, а у меня есть идея. Помнишь, ты говорил, что преподавал историю? Может, попробуешь давать частные уроки? Здесь есть семьи, которые готовят детей к поступлению. За урок можно брать тысячу рублей. Если по три урока в день, это девяносто тысяч в месяц дополнительно.
Григорий Михайлович задумался. Идея была не лишена смысла.
— Но кто возьмёт меня? Репетиторов здесь и так хватает.
— Не хватает. Одна учительница, Вера Петровна, но она берёт только математику. А история, обществознание — никого нет. Я спрошу у знакомых, дам объявление в библиотеке. Попробуем?
Ксения оказалась права. Уже через три дня к Григорию Михайловичу обратились двое родителей — нужно было подготовить детей к ЕГЭ по истории. Потом ещё трое. Занятия проходили по вечерам, после работы. Григорий Михайлович приходил домой измождённым, но продолжал заниматься.
Первый месяц удалось заработать шестьдесят тысяч — двадцать две на пилораме и тридцать восемь на репетиторстве. Он отослал Алле пятьдесят, отложил на жизнь. Второй месяц — семьдесят тысяч, третий — восемьдесят. Но это было всё равно недостаточно.
Отец наблюдал за сыном с непроницаемым лицом. Григорий Михайлович работал по шестнадцать часов в сутки, худел, бледнел, покрывался морщинами. Однажды вечером отец окликнул его:
— Гриша, сядь.
Григорий Михайлович устало опустился на стул.
— Я тут подумал, — начал отец. — Дом мой всё равно после смерти тебе достанется. Так хрен с ним, пусть лучше сейчас пользу принесёт. Я его продам. Два миллиона дадут, может, больше. Отдашь долг этой стерве и живи спокойно.
— Нет, отец. Это твой дом. Твоя жизнь.
— Какая, к лешему, жизнь? Мне семьдесят один год. Сколько мне осталось? Пять лет, десять? Зачем мне дом, если сын из-за него погибнет? Продам, отдам тебе деньги, а сам перееду в квартиру. Или комнату сниму. Проживу как-нибудь.
Григорий Михайлович почувствовал комок в горле.
— Отец, я не могу. Это неправильно.
— Правильно-неправильно... — отец махнул рукой. — Ты мой сын, хоть и дурак. Решено. Завтра начну оформлять продажу.
Но Григорий Михайлович не мог позволить отцу продать дом. Это было бы предательством не только отца, но и самого себя. Он должен был справиться сам.
И тут подвернулась странная возможность. Пётр Семёныч как-то раз подозвал его на пилораме.
— Слушай, Григорий, тут такое дело. Директор ищет человека для особой работы. Опасной, но денежной. Интересует?
— Какой работы?
— Нелегальной вырубки леса. Ночью, в заповедной зоне. Рискованно — лесники могут засечь, штраф огромный, могут и срок дать. Но платят хорошо — за ночь двадцать тысяч. Две-три ночи в неделю, и у тебя сто пятьдесят тысяч за месяц. Риск, конечно, но ты сам решай.
Григорий Михайлович задумался. Нелегальная вырубка. Это преступление. Если попадётся, сядет в тюрьму. Но если откажется, отец продаст дом. Выбора не было.
— Согласен.
Так начался новый этап жизни Григорий Михайловича. Днём он работал на пилораме, вечером давал уроки, а ночью, несколько раз в неделю, ездил с бригадой в лес. Они вырубали вековые сосны, грузили на фуры и увозили. Работа была тяжёлой и опасной. Приходилось трудиться в темноте, при свете фонарей, постоянно опасаясь, что появятся лесники или полиция. Но деньги платили исправно.
За три месяца Григорий Михайлович выплатил долг Алле. Она получила последний перевод, позвонила.
— Молодец, Григорий. Не ожидала, что справишься. Документы на снятие ареста отправлю по почте. Больше я тебя не потревожу.
Она повесила трубку. Григорий Михайлович стоял с телефоном в руках и чувствовал странную пустоту. Долг выплачен. Отцовский дом спасён. Но цена...
Это случилось холодной февральской ночью, когда ветер выл меж сосен, а снег слепил глаза. Бригада работала в глухой части заповедника, вдали от дорог. Григорий Михайлович валил очередное дерево, когда Пётр Семёныч вдруг схватил его за плечо.
— Тихо! Слышишь?
Григорий Михайлович прислушался. Сквозь вой ветра доносился рокот моторов. Много моторов. Фары вспыхнули меж деревьев.
— Менты! Бежим!
Бригада бросилась врассыпную. Григорий Михайлович рванул в чащу, продирался сквозь кусты, падал в сугробы, вставал, бежал дальше. За спиной слышались крики, лай собак, вспышки фонарей. Полиция прочёсывала лес.
Он бежал, сколько хватало сил, пока не свалился от изнеможения в какой-то овраг. Лежал, хватая ртом воздух, слушая, как рядом проходят преследователи. Но его не нашли. Пролежав в овраге до рассвета, он выбрался и побрёл по лесу наугад. К полудню вышел к дороге, поймал попутку и вернулся в Калинск.
Дома узнал, что из бригады поймали троих, включая директора пилорамы. Григорию Михайловичу и ещё двоим удалось скрыться. Но полиция знала, кто был в бригаде — директор всё рассказал, надеясь на смягчение приговора.
Григорий Михайлович понимал: его будут искать. Вопрос времени, когда придут с обыском.
Он пошёл к Ксении. Она встретила его бледного, испуганного, выслушала всю историю, не перебивая. Когда он закончил, долго молчала, потом сказала:
— Уезжай.
— Куда?
— Не знаю. В другой город, в другую область. Начни жизнь заново. Если тебя поймают, дадут года три минимум. Ты готов к этому?
— Нет. Но я не могу бежать. Отец останется здесь один. Если я сбегу, ему достанется.
— Тогда сдайся сам. Может, дадут условный срок, если признаешь вину.
Григорий Михайлович кивнул. Он и сам думал об этом. Вечером он пришёл в местное отделение полиции и сдался добровольно. Следователь, мужчина лет сорока пяти с усталым лицом, выслушал его показания, составил протокол.
— Вы понимаете, что совершили преступление?
— Понимаю.
— Зачем пошли на это?
— Нужны были деньги.
— На что?
Григорий Михайлович рассказал о долгах, о бывшей жене, о желании спасти отцовский дом. Следователь слушал, кивал.
— Ситуация, конечно, тяжёлая. Но закон есть закон. Незаконная вырубка леса в заповедной зоне — статья двести шестьдесят, часть вторая. Наказание — штраф или исправительные работы, в особых случаях лишение свободы до трёх лет. У вас отягчающие обстоятельства — крупный размер ущерба. Но есть и смягчающие — явка с повинной, чистое прошлое, тяжёлое материальное положение. Будем ходатайствовать об условном сроке.
Суд состоялся через два месяца. Григорий Михайлович получил два года условно с обязательством выплатить штраф в триста тысяч рублей в пользу государства. Директор пилорамы получил три года реального срока, двое других — по году условно.
Григорий Михайлович вышел из зала суда с ощущением, что жизнь кончена. Условный срок означал, что два года он находится под надзором полиции, малейшее нарушение — и сядет по-настоящему. Штраф в триста тысяч — это ещё год работы, возможно, больше.
Ксения встретила его у здания суда, обняла.
— Всё будет хорошо. Мы справимся.
Но Григорий Михайлович не верил. Слишком много ударов он получил за последний год.
Работу на пилораме, естественно, потерял — после ареста директора предприятие закрылось. Репетиторством заниматься тоже стало невозможно — слух о его судимости разнёсся по городу, родители забрали детей. Остался без работы, без денег, с долгом в триста тысяч.
Отец встретил его дома молча. Посмотрел долгим взглядом, потом сказал:
— Надо было слушать меня и продавать дом. Тогда бы ничего этого не случилось.
— Прости, отец.
— Поздно прощения просить. Испортил себе жизнь окончательно. С судимостью теперь нигде не возьмут. Будешь до конца дней грузчиком в лучшем случае. А то и вовсе сопьёшься.
Отец ушёл к себе, хлопнув дверью. Григорий Михайлович сел на кухне и долго сидел, уставившись в одну точку.
Следующие месяцы были адом. Работу найти не удавалось — везде требовали справку о несудимости. Деньги кончились. Ксения помогала как могла — приносила еду, давала немного денег, поддерживала морально. Но и её зарплаты едва хватало на жизнь.
Однажды она пришла с предложением.
— Слушай, я тут посоветовалась с Антониной Фёдоровной. Она согласна взять тебя помощником в библиотеку. Официально оформить не сможем из-за судимости, но можно неофициально. Будешь заниматься хозяйственными делами — ремонтом, уборкой, помогать с каталогизацией книг. Платить сможем немного — десять тысяч рублей в месяц из бюджета библиотеки. Это лучше, чем ничего?
Григорий Михайлович согласился. Другого выбора не было. Так он стал работать в библиотеке — чинил полки, красил стены, убирал помещения, разбирал старые книги, вносил данные в компьютер. Работа была простой, неинтересной, но хотя бы давала возможность выживать.
Постепенно жизнь начала налаживаться. Григорий Михайлович с Ксенией стали встречаться открыто. Городок был маленький, все всё знали, но никто не осуждал. Наоборот, многие сочувствовали — история его несчастий стала известной.
Книжный клуб продолжал работать. Теперь Григорий Михайлович не просто посещал встречи, но и помогал Ксении вести их — готовил материалы, подбирал книги, модерировал дискуссии. Постепенно клуб разрастался, приходило всё больше людей. Двадцать человек, тридцать, сорок. Даже молодёжь стала подтягиваться.
Местная газета написала статью о книжном клубе, в которой упоминалась Ксения и Григорий Михайлович. Статья вышла с фотографией — они стояли у библиотеки, окружённые книгами и читателями.
На следующий день в библиотеку пришла посетительница — женщина лет пятидесяти пяти, в строгом костюме, с седыми волосами и умными глазами. Она подошла к Григорию Михайловичу, который разбирал книги на полке.
— Вы Григорий Михайлович Соболев?
— Да, я.
— Меня зовут Людмила Анатольевна Крылова. Я директор гимназии в областном центре. Прочитала о вашем клубе, посмотрела вашу фотографию. Вы ведь преподавали историю в Москве?
— Да, преподавал.
— Я знаю о вашей ситуации. Небольшой городок, все друг друга знают. Мне рассказали. Хочу сделать вам предложение.
Григорий Михайлович насторожился.
— Какое?
— У нас в гимназии освободилась ставка учителя истории и обществознания. Зарплата сорок пять тысяч, можем предоставить служебную квартиру. Я готова взять вас, несмотря на судимость. У нас частная гимназия, решение принимаю я. Конечно, родителей придётся убедить, но я справлюсь. Что скажете?
Григорий Михайлович молчал, не веря своим ушам.
— Вы серьёзно?
— Абсолютно. Я тридцать лет в образовании. Умею отличать случайных людей от настоящих педагогов. По тому, как вы ведёте клуб, как общаетесь с людьми, я вижу, что вы — настоящий. Ошибки совершают все. Главное — как человек из них выходит. А вы достойно прошли через все испытания. Заслуживаете второго шанса.
Григорий Михайлович почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы.
— Я согласен. Благодарю вас.
— Тогда приезжайте в понедельник, оформим документы. Начнёте с первого сентября.
Людмила Анатольевна ушла. Григорий Михайлович стоял среди книжных полок, не в силах пошевелиться. Ксения, услышав разговор, подбежала к нему, обняла.
— Я так рада! Ты заслужил это!
Они стояли, обнявшись, и Григорий Михайлович впервые за долгое время почувствовал, что жизнь, возможно, не кончена. Что у него есть будущее.
Накануне отъезда Григорий Михайлович собирал вещи. Чемодан лежал на кровати — тот самый, с которым он приехал год назад. За этот год жизнь перевернулась: от отчаяния к надежде, от краха к возрождению. Завтра он уедет в областной центр, начнёт преподавать, снимет служебную квартиру. Ксения обещала приезжать по выходным, а со временем, возможно, переедет к нему совсем.
Отец наблюдал за сборами из дверного проёма. Лицо его было непроницаемым.
— Значит, уезжаешь, — сказал он наконец.
— Да, отец. Это хорошая возможность.
— Понимаю. Здесь тебе ловить нечего. В Калинске только загибаться.
— Ты поедешь со мной. Я сниму квартиру побольше, устрою тебя.
Отец усмехнулся.
— Куда я поеду в свои семьдесят один год? Я здесь родился, здесь жил, здесь и помру. Не надо меня никуда устраивать. Проживу как-нибудь сам.
— Но ты останешься совсем один...
— Не впервой. Всю жизнь один. Сначала жена умерла, потом ты уехал. Привык я к одиночеству. Оно, знаешь ли, не такое уж плохое. Никто не мешает, не пилит, живёшь как хочешь.
Григорий Михайлович подошёл к отцу, положил руку на плечо.
— Прости меня, отец. За всё. За то, что не приехал на похороны матери. За то, что пятнадцать лет не общались. За то, что чуть не потерял твой дом. Прости.
Отец молчал, потом коротко кивнул.
— Ладно. Чего теперь ворошить прошлое. Живи. Только не забывай звонить хоть иногда.
— Обещаю.
Утром Григорий Михайлович проснулся рано. Позавтракал с отцом — молча, как обычно. Потом оделся, взял чемодан, вышел на крыльцо. Автобус до областного центра отправлялся в десять утра.
Отец вышел проводить. Они стояли у калитки, и ветер трепал выцветшие занавески на окнах.
— Ну, бывай, — отец протянул руку.
Григорий Михайлович пожал её, потом, не выдержав, обнял отца. Старик напрягся, но через мгновение ответил на объятие — неловко, но искренне.
— Береги себя, отец.
— И ты тоже.
Григорий Михайлович взял чемодан и пошёл к остановке. Обернулся на полдороги — отец всё ещё стоял у калитки, глядя вслед. Помахал рукой. Отец кивнул в ответ.
На остановке Григорий Михайлович встретил Ксению. Она пришла проводить, принесла термос с чаем и пирожки.
— Чтобы в дороге не голодал, — улыбнулась она, хотя в глазах блестели слёзы.
— Ты же приедешь в субботу?
— Обязательно. И позвоню вечером, как доберёшься.
Они сидели на лавочке, прижавшись друг к другу, и ждали автобус. Вокруг собрались ещё несколько человек — старушка с авоськой, мужчина с большим рюкзаком, школьница с портфелем.
Автобус показался вдали. Григорий Михайлович поднялся, взял чемодан. Ксения встала рядом.
— Я буду скучать, — тихо сказала она.
— И я тоже. Но это ненадолго. Мы будем видеться каждую неделю.
Автобус подъехал, открылась дверь. Григорий Михайлович уже занёс ногу на ступеньку, когда услышал крик:
— Григорий Михайлович! Стойте!
Он обернулся. По улице бежала женщина — соседка отца, тётя Зина, полная, запыхавшаяся.
— Ваш отец! Ему плохо! Упал! Скорую не могу дозвониться!
Григорий Михайлович выскочил из автобуса, бросил чемодан Ксении и побежал. Сердце колотилось как бешеное. Домой добежал за три минуты. Отец лежал на кухне, держась за грудь. Лицо серое, губы синие.
— Отец! Папа!
Старик открыл глаза, попытался что-то сказать, но не смог. Григорий Михайлович схватил телефон, набрал ноль три.
— Скорая слушает.
— Отцу плохо! Сердечный приступ! Адрес — улица Садовая, дом двенадцать!
— Записали. Выезжаем.
Григорий Михайлович опустился на пол рядом с отцом, взял его за руку.
— Держись, отец. Сейчас врачи приедут. Всё будет хорошо.
Отец сжал его руку — слабо, но ощутимо. В глазах стояли слёзы.
Скорая приехала через двадцать минут — в Калинске она одна на весь район. Врачи быстро осмотрели, сделали укол, переложили на носилки.
— Инфаркт, — сказал доктор, мужчина лет сорока. — Обширный. Везём в областную больницу, здесь не справимся. Вы родственник?
— Сын.
— Поедете с нами?
Григорий Михайлович кивнул. Ксения, добежавшая следом с чемоданом, сказала:
— Я с вами.
Они поехали втроём — Григорий Михайлович, Ксения и отец на носилках. Дорога до областной больницы заняла полтора часа. Отца сразу увезли в реанимацию. Григорий Михайлович остался в коридоре, сидел на жёсткой скамейке, сжимая голову руками. Ксения сидела рядом, держала его за руку.
Прошло три часа. Наконец вышел врач — женщина лет пятидесяти с усталым лицом.
— Вы Соболев?
— Да.
— Ваш отец в крайне тяжёлом состоянии. Инфаркт обширный, поразил большую часть сердечной мышцы. Мы сделали всё возможное, но прогноз неблагоприятный. Следующие сутки — критические. Если переживёт, будет долгая реабилитация. Но шансы невелики — процентов тридцать.
Григорий Михайлович закрыл глаза.
— Можно его увидеть?
— Через час. Он пока без сознания, но вы можете посидеть рядом.
Через час Григория Михайловича провели в палату реанимации. Отец лежал, подключённый к множеству трубок и проводов. Дышал через аппарат. Лицо было восковым, безжизненным. Григорий Михайлович сел рядом, взял его руку.
— Прости, отец. Прости, что не было меня рядом все эти годы. Прости, что причинил тебе столько боли. Не умирай, пожалуйста. Дай мне шанс исправить всё.
Отец не отвечал. Только аппарат мерно пищал, отсчитывая удары слабого сердца.
Григорий Михайлович просидел рядом до вечера. Потом медсестра попросила выйти — больному нужен покой. Он вернулся в коридор, где его ждала Ксения.
— Как он?
— Плохо. Очень плохо.
— Тебе нужно отдохнуть. Я нашла гостиницу неподалёку, можно переночевать.
— Нет. Я останусь здесь. Вдруг что-то случится.
Ксения кивнула.
— Тогда я останусь с тобой.
Они провели ночь в коридоре больницы, на жёсткой скамейке, прижавшись друг к другу. Дремали урывками, просыпались от каждого шороха, от каждых шагов медсестры.
Утром врач сообщила, что состояние стабилизировалось. Отец пришёл в сознание, но говорить ещё не мог. Григорию Михайловичу разрешили войти.
Отец лежал с открытыми глазами. Увидев сына, слабо шевельнул губами.
— Не говори, отец. Береги силы.
Старик протянул руку. Григорий Михайлович взял её, сел на край кровати.
— Ты будешь жить. Слышишь? Будешь жить. Я не позволю тебе умереть. Мы столько всего не сказали друг другу, столько не сделали вместе. Нельзя вот так уходить.
Отец чуть сжал его руку — знак, что слышит, что понимает.
Следующие две недели Григорий Михайлович не отходил от отца. Позвонил Людмиле Анатольевне, директору гимназии, объяснил ситуацию. Она отнеслась с пониманием.
— Семья важнее работы. Ставка подождёт. Когда сможете, приезжайте. Если через месяц, если через полгода — не важно. Место будет вас ждать.
Григорий Михайлович был благодарен до слёз. Он остался в областной больнице, снял комнату в гостинице рядом. Каждый день проводил с отцом — кормил, умывал, читал газеты вслух, разговаривал. Отец постепенно восстанавливался — начал говорить, сначала невнятно, потом чётче. Начал двигать руками, потом ногами. Врачи удивлялись такому прогрессу.
— У вашего отца невероятная сила воли, — сказала лечащий врач. — И, похоже, появился смысл жить.
Через месяц отца выписали. Григорий Михайлович привёз его домой, в Калинск. Нанял сиделку, которая приходила днём. Сам устроился в местную школу — не учителем истории, а просто завхозом. Платили мало, пятнадцать тысяч рублей, но этого хватало на жизнь. Ксения помогала.
Постепенно отец встал на ноги. Сначала с палочкой, потом без неё. Начал выходить на крыльцо, сидеть на солнышке, разговаривать с соседями. Характер изменился — стал мягче, спокойнее. Перестал пить самогон, перестал брюзжать.
Однажды вечером, когда они сидели на кухне, пили чай, отец сказал:
— Спасибо тебе, сынок.
— За что, отец?
— За то, что остался. За то, что не бросил старика умирать. Я знаю, у тебя была возможность начать новую жизнь. Хорошая работа, квартира. А ты остался здесь, со мной. В этой дыре. Это дорогого стоит.
Григорий Михайлович улыбнулся.
— Ты мой отец. Как я мог тебя бросить?
— Мог. Я бы на твоём месте бросил. Я же тебя бросил когда-то — в том смысле, что не поддерживал, не помогал, когда ты в Москве жил. Думал: справится сам, взрослый. А оказалось, ты нуждался в отце. В поддержке. И меня не было рядом.
— Это в прошлом, отец.
— Нет, не в прошлом. Это важно сказать. Прости меня, сын. Я был плохим отцом.
Григорий Михайлович встал, подошёл к отцу, обнял.
— Ты не был плохим. Ты был таким, каким мог быть. И этого достаточно.
Они сидели на кухне, пили чай, и за окном садилось солнце, окрашивая небо в багровые тона. Калинск засыпал, погружаясь в тишину провинциальной ночи.
Год спустя жизнь в Калинске изменилась до неузнаваемости. Григорий Михайлович, работая завхозом в школе, постепенно втянулся в учебный процесс — директор, узнав о его образовании, стала просить заменять заболевших учителей. Сначала он вёл историю в старших классах, потом обществознание. Потом директор предложила ему постоянную ставку — учитель истории ушёл на пенсию. Григорий Михайлович согласился. Зарплата была небольшой — тридцать две тысячи рублей, но он был счастлив. Наконец-то снова занимался любимым делом.
Ксения тоже расцвела. Книжный клуб разросся настолько, что пришлось переехать из библиотеки в местный дом культуры — помещение побольше. Собиралось по пятьдесят-шестьдесят человек. Обсуждали не только классику, но и современную литературу, философию, историю. Приглашали гостей — писателей из областного центра, профессоров университета. Калинск, казавшийся умирающим городком, вдруг начал оживать.
Отец полностью восстановился. Бросил пить, начал заниматься огородом, посадил яблони, смородину. По вечерам читал книги, которые приносил Григорий Михайлович из школьной библиотеки. Подружился с соседями, стал ходить в местный клуб ветеранов. Лицо его разгладилось, глаза стали светлее. Он словно помолодел на десять лет.
Григорий Михайлович и Ксения поженились весной, в маленькой церкви на окраине Калинска. Свадьба была скромной — человек тридцать гостей, простой стол, никаких излишеств. Но счастливее Григорий Михайлович не был никогда в жизни. Даже в Москве, на пике карьеры, когда у него была квартира, машина и должность доцента, он не чувствовал такой полноты жизни.
Ксения переехала к ним с отцом. Дом стал оживлённее, уютнее. Она готовила, убирала, сажала цветы во дворе. Отец души в ней не чаял, называл дочкой. По вечерам они сидели втроём на крыльце, пили чай, говорили о книгах, о жизни, о будущем.
Однажды осенним вечером, когда листья летали по двору, а воздух пах дождём и свежестью, к дому подъехала машина. Из неё вышла Людмила Анатольевна, директор гимназии, которая когда-то предложила Григорию Михайловичу работу.
— Григорий Михайлович, рада вас видеть, — она пожала ему руку. — Я специально приехала. Есть разговор.
Они прошли на кухню, Ксения заварила чай. Людмила Анатольевна достала папку с документами.
— Я не забыла о вас. Ставка в гимназии всё ещё свободна. Более того, я расширяю гимназию, открываем филиал в вашем Калинске. Старое здание школы хотим выкупить, отремонтировать, сделать современный образовательный центр. Нужен завуч, который будет всем этим руководить. Зарплата семьдесят тысяч рублей, служебное жильё, полный соцпакет. Готовы попробовать?
Григорий Михайлович переглянулся с Ксенией.
— А почему я? Завучем обычно назначают опытных администраторов.
— Потому что я вижу, что вы делаете в этом городе. Книжный клуб, о котором говорят в области. Школа, где вы преподаёте, вышла на второе место в районе по ЕГЭ — и это во многом ваша заслуга. Вы умеете вдохновлять людей, объединять, вести за собой. Это редкий дар. Я хочу дать вам возможность реализовать его полностью.
Григорий Михайлович задумался. Завуч — серьёзная должность, большая ответственность. Но и возможность изменить жизнь городка, дать детям качественное образование, привлечь молодых специалистов.
— Я согласен, — сказал он. — Но с одним условием. Ксения будет работать библиотекарем в новой гимназии. У неё золотые руки, она умеет работать с детьми, с книгами.
Людмила Анатольевна улыбнулась.
— Разумеется. Я и так собиралась это предложить. Нам нужна современная библиотека, медиатека. Кто лучше Ксении Вячеславовны справится?
Так началась новая глава в жизни Григория Михайловича. Через полгода филиал гимназии открылся — светлое, отремонтированное здание с современными классами, компьютерами, лабораториями. В библиотеке — тысячи новых книг, удобные кресла, зоны для чтения и обсуждений. Набрали сто двадцать учеников, пригласили молодых учителей из областного центра. Калинск начал меняться на глазах.
Но главное случилось через год после открытия гимназии. К Григорию Михайловичу в кабинет зашла ученица девятого класса — высокая, светловолосая, с умными серыми глазами. Села напротив, долго молчала, потом сказала:
— Григорий Михайлович, я хочу стать историком. Как вы. Поступить в университет, изучать прошлое, преподавать. Вы поможете мне подготовиться?
Григорий Михайлович посмотрел на девочку и вдруг увидел себя, каким он был тридцать лет назад — полным мечтаний, амбиций, веры в будущее. И понял: вот для чего он прошёл через все испытания. Вот для чего вернулся в Калинск. Вот ради чего потерял всё и обрёл вновь. Чтобы передать огонь знаний дальше. Чтобы зажечь искру в душе этой девочки. Чтобы она не повторила его ошибок, но пошла дальше, выше, лучше.
— Помогу, — сказал он. — Обязательно помогу.
Вечером он сидел на крыльце с отцом. Старик курил трубку — недавно перешёл с сигарет, говорил, что так благороднее. Солнце садилось за поля, окрашивая небо в фиолетовые тона.
— Знаешь, отец, — сказал Григорий Михайлович, — когда я год назад вернулся сюда, думал, что жизнь кончена. Что я неудачник, который слил всё и вернулся в родную дыру умирать. А теперь понимаю: жизнь только начиналась. Настоящая жизнь. Не та, что в Москве, с карьерой и амбициями, а эта. С тобой, с Ксенией, с учениками, с этим домом, с этим городом. Это и есть счастье, да?
Отец затянулся трубкой, выпустил дым.
— А ты только сейчас понял? Я-то это давно знал. Счастье не в квартирах и машинах. Счастье — когда рядом близкие люди, когда есть дело, которому служишь, когда утром просыпаешься и знаешь, зачем живёшь. Вот и всё.
Григорий Михайлович усмехнулся.
— Мудрый ты, отец.
— Да ладно. Просто старый. А старым полагается быть мудрыми.
Они сидели молча, смотрели на закат. Из дома доносился голос Ксении — она пела, готовя ужин. Где-то лаяла собака, в огороде шелестели листья яблонь. Калинск засыпал, укутываясь в сумерки.
И Григорий Михайлович Соболев, сорока девяти лет от роду, учитель истории, бывший неудачник, бывший грузчик, бывший преступник, а ныне просто человек, понял: он дома. Наконец-то дома. И это дороже всех университетских кафедр и столичных квартир мира.
Потому что дом — это не стены. Дом — это место, где тебя ждут. Где тебя любят. Где ты нужен. И где ты можешь быть самим собой.
А всё остальное — неважно.