В квартире Виктора всегда пахло одинаково: пережаренным луком, старой обивкой дивана и едва уловимым ароматом пыли, которую Вера не успела протереть. В свои пятьдесят пять Вера чувствовала себя не человеком, а многофункциональным бытовым прибором. У неё не было имени, кроме «Вера, где мои ключи?» или «Вера, что у нас на ужин?».
Виктор, мужчина грузный и уверенный в своей непогрешимости, считал, что мир держится на двух китах: его усталости после работы и её обязанности эту усталость обслуживать.
— Вера, ну сколько можно повторять? Суп недосолен! — Виктор отодвинул тарелку так резко, что капля бульона упала на чистую скатерть.
Вера молча подобрала салфетку. Её руки, со следами бытовой химии и вечной спешки, мелко дрожали.
— Витя, я сегодня была у врача. Давление высокое, голова кружится... Может, ты сам помоешь посуду? Я прилягу.
Виктор замер, будто она предложила ему выйти в открытый космос без скафандра. Он медленно поднял взгляд на жену:
— Помыть посуду? Вера, ты в уме? Не мужское это дело — в пене ковыряться. Я мамонтов в дом таскаю, а ты за пещерой следишь. Так заведено. И не надо придумывать болезни, лишь бы отлынивать.
«Мамонтом» в представлении Виктора была его средняя зарплата инженера, которой едва хватало на скромную жизнь, но гонора хватало на целое министерство.
Вечер за вечером проходил по одному сценарию. Он — в кресле перед телевизором, требуя чая и тишины. Она — на кухне, между плитой, мойкой и гладильной доской. Вера смотрела в окно на вечерние огни города и понимала: её жизнь превратилась в бесконечный черновик, который никто никогда не перепишет набело.
Точкой невозврата стал день её юбилея. Пятьдесят пять. Вера надеялась, что Виктор хотя бы в этот раз закажет столик в кафе или купит букет её любимых гортензий. Она сама приготовила праздничный обед, надела платье, которое не носила три года.
Виктор пришел домой, бросил на тумбочку пакет с продуктами и сказал:
— С днюхой, мать. Слушай, там в пакете пельмени, свари по-быстрому. Мужики на работе задержали, я голодный как волк.
Ни цветов. Ни подарка. Ни единого теплого слова.
— Я ухожу, — тихо сказала Вера, глядя на пакет с магазинными пельменями.
— Куда? В магазин? Купи еще майонез, закончился, — бросил он, не оборачиваясь.
— Я ухожу от тебя, Витя. Навсегда.
Виктор наконец повернулся. Его лицо исказила самодовольная усмешка. Он оглядел её: усталые глаза, простая прическа, домашний фартук.
— Ты? От меня? Да кому ты нужна в пятьдесят пять лет, старая кошелка? Посмотри на себя! Ты же без меня через неделю приползешь, в ноги кланяться будешь, чтоб обратно принял. Ты же даже лампочку сама вкрутить не сможешь!
— Может и не смогу, — Вера сняла фартук, аккуратно сложила его и положила на стул. — Но я лучше буду жить в темноте, чем в твоем неуважении.
Она ушла с одним чемоданом, в котором были только её личные вещи и старые фотографии. Виктор долго стоял в пустой кухне, уверенный, что это просто «бабская истерика». Он был убежден: пройдет пара дней, холодильник опустеет, пыль покроет полки, и Вера вернется, осознав, какая честь — быть женой такого человека, как он.
Он не знал, что Вера уже вызвала такси и удалила его номер из памяти телефона.
Первые месяцы после развода были для Виктора странным временем. Сначала он испытывал азарт. «Свобода!» — думал он, покупая готовую еду в супермаркете и разбрасывая носки по всей гостиной.
Но вскоре свобода начала пахнуть кислым. Оказалось, что чистые рубашки не появляются в шкафу сами собой, а унитаз, если его не мыть, приобретает пугающий вид. Виктор оброс, перестал следить за собой. В его одинокой квартире стало неуютно. Он часто ловил себя на мысли, что ждет звука поворачивающегося ключа в замке.
— Ну и где она? — ворчал он, доедая холодные сосиски прямо из пачки. — Решила характер показать? Ну-ну. Скоро прибежит. Деньги кончатся, одиночество прижмет, и приползет. Куда она денется в своем возрасте...
А Вера в это время училась дышать заново.
Она сняла крошечную студию на окраине города. Первое время она просто спала — столько, сколько хотела. Потом нашла работу в небольшой частной галерее: её давнее искусствоведческое образование, которое Виктор называл «бесполезной бумажкой», неожиданно пригодилось.
Она начала ходить на йогу для тех, кому «за». Сначала стеснялась своих движений, но потом почувствовала, как тело откликается на заботу. Она сменила гардероб: вместо бесформенных серых кофт купила пальто цвета пепельной розы, кашемировые свитера и элегантные сапоги на небольшом каблуке.
Но самое главное — она снова начала улыбаться своему отражению.
Однажды в галерее она познакомилась с Павлом. Он был старше её на пару лет, импозантный мужчина с внимательным взглядом и тихим голосом. Он долго рассматривал одну из картин, а потом обратился к Вере за консультацией. Они проговорили два часа.
Павел не ждал, что она будет его «обслуживать». Когда они пошли на первое свидание в ресторан, он не позволил ей даже потянуться за салфеткой, если она падала. Он слушал её. Он восхищался её умом, её вкусом, её мягким юмором.
— Вера, вы удивительная женщина, — сказал он однажды, подавая ей руку, когда они выходили из машины. — В вас столько внутреннего света, который вы почему-то прятали.
— Я просто долго жила в тени, — ответила она, поправляя выбившуюся прядь волос, которая теперь была модно подстрижена и окрашена в благородный жемчужный оттенок.
Она не просто «не приползла». Она расцвела так, как не цвела даже в двадцать лет. Потому что теперь она знала себе цену.
Первое утро после ухода было странным. Вера проснулась в пустой квартире своей старой подруги, которая уехала на полгода в затяжную командировку и оставила ключи. Тишина была такой плотной, что её, казалось, можно было потрогать руками. Не нужно было вскакивать в шесть утра, чтобы жарить яичницу, подгадывая нужную степень прожарки желтка. Не нужно было слушать ворчание о том, что «чайник опять накипел».
Вера лежала и смотрела в потолок. В голове эхом отдавались слова Виктора: «Кому ты нужна старая?» Она подошла к зеркалу. Из него на неё смотрела женщина с потухшим взглядом, серым лицом и неаккуратным пучком волос. «Неужели он прав?» — кольнула страхом мысль.
Но уже через час, заваривая себе кофе — именно такой, как любила она, с корицей и без сахара, — Вера почувствовала первый укол свободы. Этот кофе не нужно было заслуживать хорошим поведением.
Виктор же в это время вел свою «войну». Первую неделю он гордо демонстрировал пустому дому, как ему хорошо. Он купил огромный пакет пельменей, ящик пива и завалился смотреть футбол. Грязная посуда росла в раковине, как сталагмит.
— Пусть копится, — бормотал он, вытирая руки о штаны. — Придет, как миленькая, всё вылижет. Поплачет, повинится, а я еще подумаю, пускать ли её на порог.
Но прошла неделя, потом вторая. Вера не звонила. Виктор сам пару раз набирал её номер, чтобы «прочитать нотацию», но в трубке слышалось сухое: «Аппарат абонента выключен». Она сменила сим-карту. Это разозлило его не на шутку. Он начал обзванивать общих знакомых, подавая это как снисходительное беспокойство:
— Да вот, Вера что-то приболела на голову, ушла куда-то. Видимо, климакс в голову ударил. Вы ей передайте, если увидите, что я зла не держу. Пусть возвращается, а то дом совсем запустила.
Но знакомые отвечали уклончиво. Оказалось, что Вера уже успела со многими встретиться, и никто не видел в ней «сумасшедшей».
К середине второго месяца Виктор начал замечать странные вещи. Белые рубашки почему-то желтели после его стирки, а утюг оставил на любимых брюках несмываемый след. Квартира стала выглядеть как берлога. В углах катались клочья пыли, которые он лениво называл «мужским антуражем». Но больше всего его угнетала тишина. Оказалось, что Вера была не просто прислугой — она была тем самым фоном, который создавал ощущение жизни. Без её суеты, без запаха еды, без тихого звука льющейся воды в ванной дом стал мертвым.
А Вера в это время совершала свой тихий подвиг. Она записалась на курсы переподготовки. Её диплом искусствоведа, пылившийся тридцать лет, требовал обновления. Она часами сидела в библиотеках и на вебинарах.
— Вера Николаевна, у вас потрясающее чувство стиля, — сказала ей как-то молодая куратор на курсах. — Почему вы раньше не работали в этой сфере?
— Муж считал, что это несерьезно, — просто ответила Вера. Теперь, произнося это, она не чувствовала боли, только легкое удивление: как она могла так долго в это верить?
Перемены начались с внешности. Это не было «омоложением» в вульгарном смысле слова. Вера просто начала ухаживать за тем, что у неё было. Она состригла безжизненные концы волос, сделав элегантное каре. Цвет «соль с перцем» она сменила на мягкий бежевый блонд, который подсветил её карие глаза.
Однажды она зашла в магазин одежды — не в тот, где продавали «практичные» халаты, а в небольшой бутик. Продавец-консультант предложила ей примерить пальто цвета глубокого изумруда.
— Это слишком ярко для меня, — засомневалась Вера.
— Примерьте, просто ради интереса.
В примерочной на неё взглянула другая женщина. Прямая спина (йога сделала своё дело), сияющая кожа и этот изумрудный цвет, который делал её похожей на королеву в изгнании. Вера купила пальто. И туфли на устойчивом каблуке. И шелковый шарф.
Она устроилась на работу в частную галерею «Вернисаж». Владелец галереи, Павел Аркадьевич, сначала отнесся к женщине её возраста с опаской, но быстро понял: Вера обладает редким даром — она умеет слушать людей и чувствует красоту.
Павел был вдовцом. Высокий, подтянутый, с седыми висками и привычкой внимательно смотреть в глаза собеседнику. Он не был похож на Виктора ни в чем. В нем не было этой напускной «мужественности», которая на деле оказывалась просто бытовой ленью.
Их сближение было медленным. Сначала — обсуждение новой выставки за чашкой кофе в перерыве. Потом — совместная прогулка после работы.
— Вы знаете, Вера, — сказал Павел, когда они шли по вечернему бульвару, — в вас есть какая-то удивительная тишина. Рядом с вами хочется не спешить.
Вера покраснела как девчонка. За тридцать лет брака Виктор ни разу не сказал ей ничего подобного. Самым большим комплиментом от него было: «Нормально посолила».
К концу года Виктор окончательно «сдал». Он оброс неопрятной бородой, потому что лень было бриться каждый день. Его живот вырос от полуфабрикатов и пива, а лицо приобрело землистый оттенок. Он всё еще убеждал себя, что Вера «где-то страдает». В его воображении она жила в обшарпанной комнате, ела пустую гречку и каждый вечер плакала, глядя на их свадебное фото. Ему было жизненно необходимо так думать, чтобы не признать крах своей философии.
Зима выдалась снежной. Город укрыло белым покрывалом. Виктор, надев старую засаленную куртку, вышел в парк — просто чтобы купить сигарет и хоть немного сменить обстановку своей запущенной квартиры. Он шел, глядя под ноги, ворча на нечищеные дорожки.
Он не знал, что этот день станет днем его окончательного поражения. Он всё еще ждал «старую кошелку», которая приползет просить прощения. Он не подозревал, что та Вера, которую он знал, умерла в тот день, когда он предложил ей сварить магазинные пельмени в её юбилей.
А навстречу ему по аллее шла пара. Мужчина заботливо поддерживал женщину под локоть, что-то увлеченно рассказывая. Они смеялись. И этот смех, легкий и чистый, показался Виктору до боли знакомым.
Парк тонул в мягких, пушистых сумерках. Снег падал крупными хлопьями, застилая дорожки и превращая деревья в причудливые белые изваяния. Виктор шел, тяжело дыша, его ботинки со сбитыми носами глубоко увязали в каше из соли и льда. Он ненавидел зиму. Зима требовала усилий: чистить одежду, беречься от простуды, согревать жилье. Раньше всё это происходило само собой. Раньше у него были шерстяные носки, аккуратно заштопанные и сложенные в стопку, был горячий чай с лимоном, который появлялся на столе, стоило ему только шмыгнуть носом.
Сейчас в его кармане лежала мятая пачка дешевых сигарет, а в голове крутилась мысль о том, что дома снова придется включать обогреватель, от которого нестерпимо пахнет горелой пылью.
— Витя, ты совсем опустился, — пробормотал он себе под нос, поправляя старую вязаную шапку, которая сползла на лоб. — Ничего, Вера вернется, заставит всё отмыть. Скоро праздники, одной ей тошно станет, прибежит.
Он поднял глаза и замер.
В тридцати шагах от него, по центральной аллее, шла пара. Мужчина в длинном, безупречно сидящем темно-синем пальто и кашемировом шарфе бережно вел под руку женщину. Они остановились у скамейки, припорошенной снегом. Мужчина что-то сказал, и женщина звонко, искренне рассмеялась — этот смех колокольчиком рассыпался в морозном воздухе, заставив сердце Виктора болезненно сжаться.
Он знал этот смех. Но он не мог узнать ту, кому он принадлежал.
На женщине было элегантное пальто цвета пепельной розы, отороченное густым мехом на воротнике. Из-под стильной шляпки выбивались светлые, ухоженные пряди волос. Она выглядела не просто хорошо — она выглядела дорого, спокойно и абсолютно счастливо. В её осанке, в повороте головы, в том, как она держала маленькую кожаную сумочку, сквозило достоинство, которого Виктор никогда не замечал в своей «домашней Вере».
— Вера? — шепотом произнес он, не веря собственным глазам.
Он сделал несколько неуверенных шагов вперед. Его поношенная куртка с пятном на рукаве и небритые щеки в этот момент казались ему клеймом позора. Он хотел окликнуть её, закричать, потребовать объяснений, но голос застрял в горле.
В этот момент мужчина, сопровождавший её, остановился. Он достал из кармана чистый белоснежный платок. С невероятной нежностью, почти благоговейно, он начал смахивать снежинки с её плеч и воротника. Он делал это так медленно и заботливо, будто перед ним была величайшая драгоценность мира. Вера (а это была она!) смотрела на него снизу вверх с такой теплотой, какую Виктор не видел в её глазах последние двадцать лет.
— Вера Николаевна, вы не замерзли? — долетел до Виктора низкий, бархатистый голос мужчины. — Может быть, зайдем в ту кофейню за углом? Там подают ваш любимый облепиховый чай.
— Нет, Павел, здесь так чудесно, — ответила она. — Снег сегодня какой-то особенный. Тихий.
Виктор почувствовал, как внутри него закипает привычная, ядовитая злость, смешанная с жгучей обидой. Как она смеет? Как она может стоять здесь, в этом дорогом пальто, когда он — её муж! — донашивает старье и ест консервы?
Он набрал в легкие воздуха и шагнул наперерез паре.
— Ну здравствуй, Вера! — громко, с наигранным вызовом произнес он. — Не ожидал встретить тебя... в таком виде. И в такой компании.
Пара остановилась. Мужчина — Павел — слегка нахмурился и инстинктивно заслонил Веру плечом, но она мягко коснулась его руки, давая понять, что всё в порядке.
Вера посмотрела на Виктора. Её взгляд был спокойным, изучающим и... бесконечно чужим. В нем не было ни страха, ни вины, ни того привычного желания угодить, которое он привык видеть в ней годами.
— Здравствуй, Виктор, — тихо сказала она.
Виктор окинул её язвительным взглядом, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, чтобы уколоть, вернуть её в привычное состояние подчинения.
— Вижу, неплохо устроилась. Нашла-таки, кто хвост за тобой заносит? А я-то думал, ты делом занята, а ты всё по паркам шастаешь. Небось, последние деньги на тряпки спустила, чтоб пыль в глаза пустить? Ты ж помнишь, что я говорил — старая кобыла в новой сбруе всё равно...
— Хватит, Виктор, — прервала его Вера. В её голосе не было злости, только усталость, как у взрослого, слушающего капризного ребенка. — Тебе не стоит так кричать. Люди смотрят.
— Пусть смотрят! — Виктор распалялся всё больше, чувствуя, как его собственная неухоженность делает его уязвимым перед этим холеным незнакомцем. — Ты думаешь, он на тебя из-за красоты смотрит? Да он просто еще не знает, какая ты зануда! Он еще не пробовал твой пересоленный суп! Ты же без меня — никто, пустое место!
Павел сделал шаг вперед, его лицо стало жестким.
— Милостивый государь, я попрошу вас выбирать выражения. Вы разговариваете с женщиной, которую я бесконечно уважаю.
Виктор горько усмехнулся:
— Уважаешь? Да ты хоть знаешь, сколько она лет мне ноги мыла? Это моя жена!
— Бывшая жена, Виктор, — поправила Вера. — И ты ошибаешься. Я никогда не была твоим «пустым местом». Я была твоим зеркалом, в котором ты видел себя великим. Но зеркало разбилось.
Она посмотрела на него в последний раз. Виктор увидел в её глазах то, чего боялся больше всего — жалость. Настоящую, глубокую жалость к человеку, который добровольно запер себя в клетке собственного эгоизма.
— Нам пора, Павел, — сказала она, отворачиваясь.
Павел кивнул, бросив на Виктора холодный, предостерегающий взгляд. Он снова взял Веру под руку, и они медленно пошли дальше по аллее.
Виктор стоял посреди дорожки, чувствуя, как мокрый снег тает на его воротнике и стекает за шиворот холодной струйкой. Он смотрел им в спину. Он видел, как Павел снова что-то прошептал ей на ухо, и как Вера доверчиво прижалась к его плечу.
В этот момент до него дошло. Она действительно не приползет. Она не просто ушла из дома — она ушла из той реальности, где он был центром вселенной. Она построила новый мир, в котором не было места фразе «не мужское это дело», не было места хамству и вечному недовольству.
Он посмотрел на свои руки — красные от холода, с грязью под ногтями. Посмотрел на свои разваливающиеся ботинки. А потом перевел взгляд на светлеющую впереди фигуру Веры. В свете фонаря её пальто казалось светящимся облаком.
Ему вдруг стало невыносимо, до тошноты одиноко. В его пустой квартире его ждал не ужин, а гора грязного белья и тишина, которая теперь казалась не свободой, а приговором.
— Вера! — крикнул он, но голос сорвался на хрип.
Она не обернулась.
Виктор вернулся домой в сумерках, которые казались гуще и чернее, чем обычно. В подъезде пахло кислым мусором и сыростью, а перегоревшая лампочка на третьем этаже заставила его споткнуться. Раньше он бы обругал ЖЭК, соседа или Веру за то, что она не напомнила ему купить новую лампочку. Теперь ругаться было не на кого.
Он открыл дверь своей квартиры. Щелчок выключателя обнажил неприглядную правду. На кухонном столе стояла пустая банка из-под килек в томате, облепленная засохшим соусом. В раковине — нагромождение тарелок, покрытых серым налетом. В воздухе витал тяжелый запах застоялого жира и непроветренного помещения.
Виктор не раздеваясь прошел в комнату и грузно сел на диван. Перед глазами всё еще стояла Вера. Та, другая Вера.
«Снег сегодня какой-то особенный... тихий», — прозвучал в его ушах её голос.
Он вспомнил её взгляд в парке. В нем не было ненависти. Если бы она его ненавидела, у него был бы шанс — ведь ненависть это тоже чувство, это зацепка. Но в её глазах была пустота. Так смотрят на случайного прохожего, который когда-то спросил дорогу и чей образ стерся из памяти через минуту.
— Ну и ладно, — вслух произнес Виктор, пытаясь вернуть себе привычную спесь. — Подумаешь, нарядилась. Нашла себе папика, строит из себя графиню. Посмотрим, на сколько его хватит, когда она начнет ныть про свои мигрени.
Он потянулся за пультом, но телевизор не принес облегчения. На экране мелькали яркие картинки чужой жизни, а в его реальности под ногами хрустели крошки от чипсов. Виктор вдруг осознал, что за этот год он не просто не научился жить один — он начал разлагаться вместе со своим бытом.
Он встал и подошел к зеркалу в прихожей. На него смотрел старик. Не пятидесятишестилетний мужчина, а именно старик с мутными глазами, обвисшими щеками и неопрятной седой щетиной. Его свитер растянулся на локтях, а на животе зияло жирное пятно.
— Кому ты нужен, старая кошелка... — прошептал он собственные слова, которые год назад бросил жене.
Теперь они вернулись к нему бумерангом, только в мужском роде. Это он был старым. Это он был никому не нужен. Вера, которую он считал своей собственностью, оказалась самостоятельной планетой, способной сиять собственным светом. А он был лишь паразитом, который годами питался её энергией, её заботой и её терпением.
Внезапный порыв — смесь отчаяния и запоздалой ярости на самого себя — заставил его действовать. Виктор бросился на кухню. Он начал лихорадочно хватать грязные тарелки, соскребать остатки еды, включать воду.
— Я тоже могу! — рычал он, обливая руки ледяной водой (колонка снова барахлила, а починить было некому). — Не мужское дело? Да я сейчас тут всё вылижу! Я ей докажу!
Он тер посуду жесткой губкой так сильно, что на одной тарелке появилась трещина. Он схватил тряпку и начал возить ею по полу, размазывая грязь. Но через десять минут он выдохся. Спина отозвалась резкой болью, руки замерзли. Он сел на табурет посреди мокрой, наполовину убранной кухни и закрыл лицо руками.
До него наконец дошло: дело было не в посуде. И не в рубашках. Дело было в том, что он никогда не видел в Вере человека. Она была для него функцией. Удобным механизмом, который должен работать бесперебойно и молча. А когда механизм сломался и ушел, он не расстроился по потере близкого друга — он расстроился из-за поломки комфорта.
А Павел в парке... Виктор вспомнил, как тот стряхивал снежинки. В этом жесте было больше мужественности, чем во всех криках Виктора о «мамонтах» и «мужских делах». Павел оберегал её не потому, что она была слабой или обязанной ему, а потому, что она была для него ценностью.
Телефон на столе пискнул. Это было сообщение от сотового оператора о задолженности. Виктор открыл список контактов. Рука сама потянулась к букве «В». Но там было пусто. Он ведь сам, в порыве злости, удалил её номер в ту первую неделю, надеясь, что она сама приползет.
Он попытался вспомнить цифры. Пятьдесят пять... семь... сорок два... Память выдавала обрывки. Он понял, что не знает даже её нового адреса. Он не знает, где она работает. Он не знает о ней ничего, кроме того, что она любит гортензии (которые он никогда не покупал) и облепиховый чай (о котором узнал только сегодня от чужого мужчины).
Ночь прошла в тяжелом полусне. Виктору снилось, что он стоит в огромном пустом зале, а Вера и Павел танцуют вальс. Вера в том самом изумрудном платье, которое он мельком видел в её воображаемом шкафу, смеется и улетает вверх, а Виктор пытается схватить её за подол, но его руки проходят сквозь ткань, как сквозь туман.
Утром он проснулся от холода — окно в кухне осталось приоткрытым. Виктор встал, подошел к окну. Снег за ночь укрыл город ровным слоем. Мир выглядел чистым и обновленным.
Он принял решение. Он найдет её. Не для того, чтобы вернуть — где-то в глубине души он понимал, что это невозможно. Между ними теперь пролегала пропасть длиной в один год осознанной жизни и тридцать лет слепоты. Он найдет её, чтобы просто сказать... а что сказать? «Извини»? Это слово казалось слишком мелким для той горы обид, которую он воздвиг.
Виктор побрился. Долго, тщательно, до порезов. Нашел в шкафу старый, но чистый костюм, в котором когда-то ходил на свадьбу племянника. Почистил ботинки.
Он вышел на улицу и направился в тот самый парк. Он обходил аллею за аллеей, заглядывал в лица прохожих, надеясь увидеть розовое пальто. Он просидел на той самой скамейке три часа, пока ноги не задеревенели от мороза.
Вера не пришла.
Он вернулся в парк и на следующий день, и через день. На пятый день он зашел в ту самую кофейню за углом, про которую говорил Павел.
— Извините, — обратился он к молодой официантке, — вы не видели здесь женщину... очень элегантную, в пальто цвета пепельной розы? Она часто заказывает облепиховый чай.
Девушка улыбнулась:
— Вера Николаевна? Конечно, видела. Она работает в галерее через дорогу. Но сегодня её не будет, у них открытие выставки в центральном выставочном зале.
Виктор поблагодарил и вышел. Галерея. Выставка. Она не просто «устроилась», она стала частью мира, в который он никогда не вхож.
Он дошел до выставочного зала. Сквозь огромные панорамные окна было видно множество нарядных людей с бокалами шампанского. В центре зала, рядом с большой картиной в золоченой раме, стояла Вера. Она что-то увлеченно рассказывала группе людей, активно жестикулируя. Рядом с ней, как верная тень, стоял Павел. Он смотрел на неё с такой гордостью, будто она сама была главным шедевром этой выставки.
Виктор прижался лбом к холодному стеклу. Он видел её сияющие глаза, её живую мимику. Она была живой. По-настоящему живой, возможно, впервые за многие десятилетия.
Он понял, что если сейчас войдет туда, он разрушит эту гармонию. Он будет выглядеть как обломок старой, ненужной жизни, который пытается утащить её обратно в затхлую квартиру с запахом пережаренного лука.
Виктор отступил от стекла. Он поправил воротник своего старого пальто. Впервые в жизни он поступил не как эгоист, а как человек, который действительно начал что-то понимать. Он не вошел.
Он развернулся и пошел прочь по заснеженной улице. В его кармане лежал сорванный по дороге в цветочном киоске маленький засохший листик гортензии — единственное, что он смог найти зимой.
Он шел домой. Но теперь он знал: прийти обратно в ту же грязь он больше не сможет. Если Вера смогла начать в пятьдесят пять, значит, и он, в свои пятьдесят шесть, должен хотя бы попытаться стать человеком. Не ради неё. А ради того, чтобы когда-нибудь, встретив её взгляд снова, не увидеть в нем жалости.
Снег продолжал падать, бережно укрывая город. Он был тихим. Совсем как сказала Вера.
