— Оставь телефон на столе, хватит его носить с собой, — сказала я мужу, даже не поднимая голос. Просто устала. И не ожидала, что этим всё запущу.
Он стоял у мойки, мыл кружку. Телефон, как всегда, лежал на подоконнике, в полуметре от него. Экран светился. Чат. Кто-то писал настойчиво: всплывающее окно, ещё одно, ещё.
Муж — его зовут Андрей — повернул голову, прищурился, будто я попросила его выбросить машину.
— Зачем? — спросил. Спокойно, но глаза уже настороженные.
Я вытерла руки о кухонное полотенце, медленно, словно собиралась с силами.
— Потому что ты с ним как с кислородной маской, — говорю. — В туалет с ним, в душ с ним, на балкон с ним. В магазин за хлебом — тоже. Положи на стол. Просто… оставь. На час хотя бы.
Я услышала свой голос со стороны: усталый, немного ироничный. Мне пятьдесят один. Я сама себе надоела с этими разговорами. Но в этот раз было по-другому. В этот раз этот белый прямоугольник светился слишком нагло.
Андрей вытер руки о джинсы, потянулся за телефоном и машинально перевернул его экраном вниз.
— Да что ты опять начинаешь, — сказал он. — Ну телефон и телефон.
И тут, как назло, он завибрировал. На столе, по дереву. Коротко, дергано. Я дернулась — и он тоже.
— Андрей, — говорю, — положи его вот сюда. — Я придвинула к себе старую деревянную хлебницу. — Пусть полежит. Посидим, поужинаем, поговорим. Как люди.
Он молчал секунду, две. Потом, будто делая одолжение, взял телефон, поднял, задумался… И положил. Но не к хлебнице, а чуть дальше, к краю стола. Всё равно ближе к себе.
— Доволна? — бросил он.
Я вздохнула. Ну да, конечно. Театр. Положил — но так, чтобы рукой дотянуться не вставая.
— Нет, — ответила. — Вот туда, Андрей. Вон на тумбу. — Я кивнула на комод у стены, за его спиной. — И оставь. На час. Всего один час.
Он медленно повернулся, посмотрел на тумбу, потом на меня. Мне показалось, что он старше меня лет на десять. Вдруг. Хотя ему всего пятьдесят три.
— Ты что, ревнуешь? — спросил.
И у меня внутри что-то дернулось. Ревнуешь. Как будто я девочка, которая проверяет карманы на помаду.
— Я устала от этих… пиликаний, — сказала я. — Устала есть суп под вот это всё. Устала спать под вибрацию. Устала разговаривать с твоей макушкой, пока ты в экран смотришь. Положи телефон, Андрей. Если это не проблема.
Он словно прислушивался — ко мне или к себе, я не поняла. Потом неожиданно резко взял телефон, подошёл к тумбе и бросил его туда с явным усилием. Телефон глухо стукнулся о дерево.
— Вот, — сказал. — Без проблем.
Но в следующую секунду он дёрнулся: телефон снова завибрировал. Глухо, но настойчиво. Так бывает, когда кто-то пишет много сообщений подряд. Или звонит.
Я видела, как у него подёргивается щёка. Как он не поворачивает головы — из упрямства. А ведь всегда поворачивает. Всегда.
Я молча поставила на стол кастрюльку с борщом. За окном уже темнело. Январь, московский пригород. За стеклом — серый снег, который уже не снег, а кашица. Я люблю зиму, но не вот эту.
Андрей сел, взял ложку. Мы сделали вид, что едим. Вибрация повторилась. Потом ещё. Потом стихла.
— Может, это что-то срочное, — не выдержал он.
— Конечно, срочное, — сказала я. — Ты у нас человек незаменимый. Если не ответишь в течение трёх минут, Россия рухнет.
Он отодвинул тарелку.
— Опять начинаешь язвить, да? Зачем всё это?
— А зачем всё это? — я посмотрела ему прямо в глаза. — Зачем жить с человеком, если он живёт с телефоном?
Он немного помолчал, потом поднялся, развернулся и подошёл к тумбе.
— Не трогай! — сказала я неожиданно для самой себя.
Он застыл, повернулся ко мне. В глазах — злость и какая-то детская обида.
— Это мой телефон.
— А я — твоя жена, — ответила я спокойно. — Двадцать шесть лет.
Я не ревела, хотя где-то там уже подступало. Но года берут своё — слёзы теперь выходят не быстро, а глухо, будто сквозь вату.
Он посмотрел на меня, потом на телефон. Пауза растянулась.
— Ладно, — сказал наконец. — Поем. Потом посмотрю. Тебе полегчает?
Мы ели молча. На кухне пахло чесноком, укропом и чем-то ещё — моим детством, что ли. Когда в доме был один телефон — чёрный, дисковый, в коридоре, и то — чужой, соседский. И никаких этих «онлайн» и «прочитано».
Я поймала себя на том, что считаю секунды. Жду, когда он не выдержит и пойдёт к тумбе. Не пошёл. Доел, откинулся на стуле, потёр лоб.
— Час прошёл? — спросил.
Я посмотрела на кухонные часы.
— Двадцать минут, — сказала.
Он хмыкнул. Встал, прошёл мимо тумбы, демонстративно не глядя на неё, ушёл в зал. Я услышала, как включился телевизор. Новости. Политика. Шум, который закрывает другие шумы.
Телефон на тумбе лежал лицом вниз. Тихо. Как будто и не вибрировал до этого, не тормошил наш ужин.
Минут через пять я не выдержала. Подошла. Взяла. В руке — тёплый, тяжёлый. Чужой.
Я не лезу в его личное. Никогда не лазила. Мы ещё из того поколения, когда если муж ушёл с друзьями выпить, то ты звонишь разок и всё. Не берёт — значит, занят. Не звонишь каждую минуту. Не проверяешь никуда.
Но тут… здесь было что-то другое. Накопившееся.
Экран вспыхнул от моего прикосновения. Разблокировался по лицу — Андрей не заморачивался, оставил упрощённый вход. На экране висели уведомления.
Вверху — мессенджер. Иконка, которая огнём горела.
«Наташа: ты где?»
«Наташа: ну что ты пропал?»
«Наташа: ответь, пожалуйста».
«Наташа: я всё думаю про наш разговор…»
«Наташа: ты так и не сказал ей?»
Я застыла. У меня даже руки не дрогнули, странно. Всё внутри как будто наоборот замерло.
«Ты так и не сказал ей?»
«Ей» — это кому ещё может быть, кроме меня?
Из зала донёсся голос Андрея: он спорил с диктором из телевизора. Типичное его занятие.
Я стояла над тумбой и смотрела на эти строки, как на чужой список покупок. «Молоко, хлеб, яйца».
Я не промотала дальше. Сначала просто положила телефон обратно, аккуратно, экраном вниз, словно ничего не видела. Отошла. Села за стол.
Секунд тридцать я просто сидела, глядя в точку. Потом поднялась, пошла в зал.
— Андрей, — сказала. — Кто такая Наташа?
Он даже не сразу понял, кажется. Не ожидал. Телевизор гремел, на экране кто-то махал руками. Он щёлкнул пультом, убавил звук.
— Какая ещё Наташа?
— Та самая. Которая пишет: «Ты так и не сказал ей?»
Вот тут у него что-то в лице поменялось. Не резко — плавно, как тень от облака по стене. Было — и нет.
— Ты лазила в мой телефон? — спросил он хрипловато.
— Я взяла его в руки, — сказала я. — Он сам всё показал. Он, оказывается, честнее, чем люди.
Он поднялся с дивана. Невысокий, крепкий, с уже седеющими висками. Когда-то я в этих висках разбирала пальцами его волосы, смеялась. Сейчас мне хотелось отойти подальше.
— Это… с работы, — начал он. — У нас клиентка…
— Клиентка, — повторила я. — Клиентка пишет тебе вечером: «Ты так и не сказал ей?» И дёргает тебя каждые пять минут, пока мы борщ едим?
Он открыл рот, потом закрыл. Прошёлся по комнате, как зверь в клетке. Я вдруг заметила, что на его носках дырки. Мелочь, но эта мелочь так ярко вспыхнула, что даже смешно стало. Мой муж прячет сообщения от какой-то Наташи и ходит в дырявых носках.
— Это не то, что ты думаешь, — сказал он привычной фразой всех времён и народов.
— Я вообще пока ещё ничего не думаю, — спокойно ответила я. — Я пока спрашиваю. Кто она?
Он замедлил шаги. Остановился у окна, посмотрел на улицу. Там во дворе лаяла собака, кто-то выгуливал лающую мелкую тварь в смешном комбезе.
— Мы вместе работаем, — сказал он наконец. — Она из отдела снабжения. Мы иногда… переписываемся. По работе.
— По работе, — я кивнула. — И ты не сказал «ей». То есть мне. Про что? Про новый поставщик картона или про что?
Он дёрнул плечом.
— Ты сразу начинаешь истерить, вот честно, — сказал он. — Нормально поговорить можно?
— Я как раз нормально разговариваю, Андрей. Это ты начинаешь увиливать. Может, сядешь? Или тебе стоя легче врать?
Он резко обернулся ко мне:
— Хватит. Никаких… «врать». Я взрослый человек. Имею право на друзей.
— Разумеется, — кивнула я. — Имеешь. Только почему-то друзья у тебя всегда женского пола и пишут по вечерам: «ты так и не сказал ей?»
Мы стояли друг напротив друга, как два незнакомца, случайно оказавшиеся в одном лифте. Стены у нас в зале бежевые, обычные, без изысков. Диван коричневый, покрывало старое, с катышками. Вся эта простота вдруг стала невероятно тяжёлой, как декорация в плохом спектакле.
— Тебе плохо? — внезапно спросил он.
Вопрос был такой дурацкий, что я усмехнулась.
— Нет, мне отлично, — ответила я. — Муж переписывается с какой-то Наташей, не может оторваться от телефона, но мне прекрасно. Я просто светюсь от счастья.
— Никакой интрижки нет, — выдохнул он. — Мы просто… болтаем. Она молодая, ей сорок, кажется. У неё там свои проблемы. Она меня как… старшего товарища… воспринимает.
Я хмыкнула:
— Старший товарищ Андрей. Она прям так и пишет в мессенджере: «уважаемый старший товарищ, вы так и не сказали вашей почтенной супруге»?
Он махнул рукой.
— Хочешь сцену? Давай устроим. Давай ты будешь кричать, я буду оправдываться. Ты же это любишь, да?
И вот тут меня накрыло. Потому что я поняла: он всё для себя уже решил. Когда мужчина начинает заранее уставать от сцены, которой ещё не было, значит, в его голове эта сцена уже тысячу раз проиграна — с кем-то другим. И закончилась она совсем не так, как мне бы хотелось.
— Я сцену не хочу, — тихо сказала я. — Я хочу правду. Ты с ней спишь?
Он резко выдохнул, будто я его ударила.
— С ума сошла? Конечно, нет. Ты меня вообще знаешь? Я на работе как загнанный. Мне что, ещё на любовницу время искать?
— Время ты на неё уже нашёл, — заметила я. — Твой телефон это подтверждает.
Он замолчал. Сел. Уткнулся локтями в колени, опустил голову.
Я смотрела на него и вспоминала другие его позы. Как он сидел в таком же положении, когда ему позвонили и сказали, что его мать попала в больницу. Как он так же опустил голову, когда нам сказали, что с работой всё, банкротство, ищите новое место. Он всегда так седел, когда был напуган или виноват. И я это знала. Слишком хорошо знала.
— Я устала, Андрей, — сказала я. — Я устала быть фоном для твоих экранов. Для телевизора, для телефона, для ноутбука. Везде что-то важнее, громче, ярче.
— Ты сейчас притягиваешь, — буркнул он. — Это… просто переписка. Мы с тобой, вроде, нормально живём. Или тебе всё не так?
Вот это слово — «вроде» — меня и добило больше всего. Мы «вроде» живём нормально.
Я молча вышла из комнаты. Взяла с тумбы его телефон. Вернулась. Положила рядом с ним на диван.
— Возьми, — сказала. — Почитай всё, что хочешь. Потом придёшь и расскажешь. Или не придёшь.
Он вскинул голову.
— В смысле — не приду?
— В прямом, — ответила я. — Я сейчас выйду погулять. Без телефона. Попробую. Очень страшно, конечно, — усмехнулась. — Вдруг мир рухнет.
Я взяла с крючка куртку, натянула сапоги. В прихожей пахло нашими годами: обувной крем, старый шарф, запах холодного воздуха из подъезда.
— Ты куда? — крикнул он из зала.
— В город, — ответила я. — В люди. Там, говорят, ещё существуют живые разговоры. Представляешь?
Я вышла, не дожидаясь его комментариев. Лифт скрипнул, ехал долго, как всегда. В зеркале лифта я увидела своё лицо — без макияжа, с небольшими синяками под глазами. Волосы собраны в небрежный хвост. Обычная женщина пятидесяти с лишним. Их миллионы. Но у каждой — свой Андрей и своя «Наташа».
На улице было влажно и противно. Снег подтаял, образовались лужи, машины шипели по каше. Я дошла до остановки, постояла, подумала — и решила идти пешком. До метро — пятнадцать минут. До центра — ещё двадцать на электричке. А я вдруг захотела в центр, как в юности, когда мы с ним, с тем же Андреем, бродили по Тверской и ели мороженое из стаканчиков.
Сейчас мне хотелось наоборот — не вспоминать, а зацепиться за что-то настоящее, не из прошлого.
Я дошла до станции. На эскалаторе люди стояли, уткнувшись в телефоны. Молодые, средние, пожилые, дети. У всех в руках — этот маленький мир, в котором, видимо, интереснее, чем рядом.
Я поймала себя на странной мысли: а если сейчас всё у всех отнять? Остановить. Сказать им всем: «Оставьте телефоны на столе. Хоть раз».
Мы стояли друг напротив друга, как два незнакомца, случайно оказавшиеся в одном лифте. Стены у нас в зале бежевые, обычные, без изысков. Диван коричневый, покрывало старое, с катышками. Вся эта простота вдруг стала невероятно тяжёлой, как декорация в плохом спектакле.
— Тебе плохо? — внезапно спросил он.
Вопрос был такой дурацкий, что я усмехнулась.
— Нет, мне отлично, — ответила я. — Муж переписывается с какой-то Наташей, не может оторваться от телефона, но мне прекрасно. Я просто светюсь от счастья.
— Никакой интрижки нет, — выдохнул он. — Мы просто… болтаем. Она молодая, ей сорок, кажется. У неё там свои проблемы. Она меня как… старшего товарища… воспринимает.
Я хмыкнула:
— Старший товарищ Андрей. Она прям так и пишет в мессенджере: «уважаемый старший товарищ, вы так и не сказали вашей почтенной супруге»?
Он махнул рукой.
— Хочешь сцену? Давай устроим. Давай ты будешь кричать, я буду оправдываться. Ты же это любишь, да?
И вот тут меня накрыло. Потому что я поняла: он всё для себя уже решил. Когда мужчина начинает заранее уставать от сцены, которой ещё не было, значит, в его голове эта сцена уже тысячу раз проиграна — с кем-то другим. И закончилась она совсем не так, как мне бы хотелось.
— Я сцену не хочу, — тихо сказала я. — Я хочу правду. Ты с ней спишь?
Он резко выдохнул, будто я его ударила.
— С ума сошла? Конечно, нет. Ты меня вообще знаешь? Я на работе как загнанный. Мне что, ещё на любовницу время искать?
— Время ты на неё уже нашёл, — заметила я. — Твой телефон это подтверждает.
Он замолчал. Сел. Уткнулся локтями в колени, опустил голову.
Я смотрела на него и вспоминала другие его позы. Как он сидел в таком же положении, когда ему позвонили и сказали, что его мать попала в больницу. Как он так же опустил голову, когда нам сказали, что с работой всё, банкротство, ищите новое место. Он всегда так седел, когда был напуган или виноват. И я это знала. Слишком хорошо знала.
— Я устала, Андрей, — сказала я. — Я устала быть фоном для твоих экранов. Для телевизора, для телефона, для ноутбука. Везде что-то важнее, громче, ярче.
— Ты сейчас притягиваешь, — буркнул он. — Это… просто переписка. Мы с тобой, вроде, нормально живём. Или тебе всё не так?
Вот это слово — «вроде» — меня и добило больше всего. Мы «вроде» живём нормально.
Я молча вышла из комнаты. Взяла с тумбы его телефон. Вернулась. Положила рядом с ним на диван.
— Возьми, — сказала. — Почитай всё, что хочешь. Потом придёшь и расскажешь. Или не придёшь.
Он вскинул голову.
— В смысле — не приду?
— В прямом, — ответила я. — Я сейчас выйду погулять. Без телефона. Попробую. Очень страшно, конечно, — усмехнулась. — Вдруг мир рухнет.
Я взяла с крючка куртку, натянула сапоги. В прихожей пахло нашими годами: обувной крем, старый шарф, запах холодного воздуха из подъезда.
— Ты куда? — крикнул он из зала.
— В город, — ответила я. — В люди. Там, говорят, ещё существуют живые разговоры. Представляешь?
Я вышла, не дожидаясь его комментариев. Лифт скрипнул, ехал долго, как всегда. В зеркале лифта я увидела своё лицо — без макияжа, с небольшими синяками под глазами. Волосы собраны в небрежный хвост. Обычная женщина пятидесяти с лишним. Их миллионы. Но у каждой — свой Андрей и своя «Наташа».
На улице было влажно и противно. Снег подтаял, образовались лужи, машины шипели по каше. Я дошла до остановки, постояла, подумала — и решила идти пешком. До метро — пятнадцать минут. До центра — ещё двадцать на электричке. А я вдруг захотела в центр, как в юности, когда мы с ним, с тем же Андреем, бродили по Тверской и ели мороженое из стаканчиков.
Сейчас мне хотелось наоборот — не вспоминать, а зацепиться за что-то настоящее, не из прошлого.
Я дошла до станции. На эскалаторе люди стояли, уткнувшись в телефоны. Молодые, средние, пожилые, дети. У всех в руках — этот маленький мир, в котором, видимо, интереснее, чем рядом.
Я поймала себя на странной мысли: а если сейчас всё у всех отнять? Остановить. Сказать им всем: «Оставьте телефоны на столе. Хоть раз».
В вагоне было душно и тесно. Я стояла у двери, держась за поручень. Женщина рядом шепталась по телефону, прижимая его к уху шарфом. Мужчина напротив играл в какую-то игру, пальцем по экрану — туда-сюда. Подросток с зелёными волосами листал ленту.
Я почувствовала, как меня накатывает тихая, вязкая злость — не на них, на себя. Сколько раз я закрывала глаза на странные задержки Андрея, на «задержусь», «перезвоню», «случайно засиделся»? Сколько раз убеждала себя, что в пятьдесят никому ты не нужна, кроме своего мужика, а он — как есть, так и есть?
На «Белорусской» я вышла и просто пошла вперёд, по улице. Мимо ларьков с шаурмой, мимо витрин с манекенами в пальто, мимо кофейни, откуда пахло корицей так сладко, что захотелось зайти, но я прошла дальше.
Зашла всё-таки в следующую. Маленькое кафе, почти пустое. За окном — улица, люди, огоньки. Внутри — два столика занято: какой-то парень в наушниках с ноутбуком и пара, моложе нас с Андреем, лет по тридцать, спорят шёпотом.
Я заказала себе латте и сырник. Села у окна. Телефона у меня с собой не было — оставила на тумбочке дома. Чувствовала себя странно — будто без одежды. Руки так и тянулись куда-то, чтобы проверить сообщения, погоду, новости… А нечего проверять.
Латте принесли быстро. Я смотрела, как пар из кружки поднимается, как по улице идёт женщина в красном пальто, как у неё сползает шарф. Она поправила его, продолжая говорить по телефону. Даже голову не подняла.
Я думала о Наташе. Сорок лет. Снабжение. Может, крашеная блондинка в ярком пиджаке. Может, стройная, с длинными ногтями и вечной помадой. Может, наоборот, тихая, в джинсах и свитере, глаза в пол. Как он о ней думает? Как о… чём?
Меня вдруг пробила дрожь. Я представила Андрея где-то в кафе, вот в таком же, только с другими стульями, и напротив — эта его «клиентка». И он ей рассказывает то, чего мне не рассказывает. Не самое важное, нет. Важное он, возможно, ещё мне говорит. Но вот мелочи. Какой у него начальник дурак. Как в пробке стоял и почти уснул. Как в молодости влюбился в девочку из соседнего подъезда. Всё это — ей. А мне — остатки новостей, погода, цены на бензин.
Я отхлебнула кофе — обожглась. Чуть не выругалась вслух. Сдержалась. Раньше я редко материлась, а в последнее время слова какие-то стали прорываться сами. С возрастом фильтр ломается, что ли.
Сырник был вкусный. Настоящий, творожный, с изюмом. Я ела медленно, словно растягивала саму паузу — между прошлой жизнью и той, куда меня толкнул этот чёртов телефон на тумбе.
Вдруг в сумке у женщины за соседним столиком зазвенел рингтон. Она вздрогнула, полезла, достала. Мужчина напротив закатил глаза:
— Опять? — сказал он. — Ты с ним так целый день.
— Это по работе, — ответила она почти виновато. — Они без меня ничего…
Я отвела взгляд. Не хотелось подслушивать, хотя всё равно слышно было.
Меня так и подмывало встать и сказать ей: «Скажи ему: оставь телефон на столе. Хоть раз». Но я промолчала. У всех свои Наташи, свои Андрей, свои «по работе».
Когда я допила кофе, уже стемнело окончательно. За окном город выглядел как в фильме: огоньки, фонари, окна, машины, редкий снег. Я задержалась ещё на минуту, потом встала, надела куртку, вышла на улицу.
До метро я шла быстрее. В голове рождался план. Я вдруг чётко поняла: просто сцены в зале и его «это не то, что ты думаешь» мне мало. Надо видеть всё. Целиком. Не обрывки. Не «по работе». Не «просто болтаем».
В метро я уже не замечала людей. Доехала до нашей станции, вышла, зашла в продуктовый. Купила хлеб, молоко, сыр. Какая-то женщина у полки с крупами спорила с мужем по телефону насчёт того, какой рис брать. И это тоже казалось частью общего шума.
Домой я поднялась пешком — лифт ждать не хотелось. Пока поднималась, выдох сбился, колени хрустнули. В голове вертелся один вопрос: Андрей уже прочитал те сообщения? Удалил? Спрятал? Или… наоборот, ждёт меня с какой-нибудь заготовленной речью?
Дверь была не заперта. Я повернула ручку и вошла. В прихожей свет горел. Слышно было, как на кухне что-то шуршит.
— Это ты? — отозвался он.
— А кто же ещё? — ответила я.
Я прошла на кухню. Андрей стоял у плиты, помешивал что-то в сковороде. Запах жареного лука и картошки. Ну надо же — решил пожарить картошку к вечеру.
— Я подумал, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты, наверное, голодная будешь. Там борщ остался, но ты у нас горячее любишь. Я вот…
Я поставила пакет на стол. Стала раскладывать продукты по местам.
Телефон лежал на столе. Рядом с хлебницей. Экраном вверх. Спокойный, чёрный. Ни одной вспышки.
— Ты его сюда положил? — кивнула я на телефон.
— Да, — ответил он. — Как ты просила. На стол.
Я усмехнулась:
— Я просила — без себя. А не при себе.
Он чуть заметно дёрнул плечом.
— Я… всё прочитал, что ты, наверное, увидела, — сказал он. — И… ну, там ничего такого.
— Там было «ты так и не сказал ей», — напомнила я. — Это уже «такое».
Он выключил плиту, повернулся ко мне. В глазах — усталость. Не от работы. От меня. От разговора. Я эту усталость знаю: она бывает в конце трудного дня, когда сил нет ни спорить, ни объяснять.
— Мы с ней… да, переписываемся не только по работе, — признался он. — Она мне иногда пишет про своего мужа, про детей. Про всё. Я ей — про тебя, про нашу… жизнь.
— Про нашу жизнь ты ей пишешь?! — я почувствовала, как внутри поднимается волна. — А мне ты что оставляешь?
— Да перестань ты! — неожиданно резко повысил он голос. — Ты же вечно недовольна! Тебе всё не так. То я на работе сижу, то дома не то делаю, то выговор не так принёс, то на дачу не поехали. С тобой как по минному полю!
Я посмотрела на него. Так вот как. Я — минное поле. А там, в телефоне, — безопасный берег.
— И что, с ней поле ровное, да? — тихо спросила я. — Там можно жаловаться на жену, которая вечно всем недовольна?
Он отвернулся, выключил плиту повторно, будто проверял.
— Я ни на кого не жалуюсь, — сказал уже спокойнее. — Просто… разговариваю. Там… проще. Без этих закатов глаз и вздохов.
Я почувствовала, как к горлу подступает ком. Я сглотнула.
— То есть со мной — трудно. С ней — проще. Я правильно тебя поняла?
Он вздохнул.
— С тобой — по-настоящему, — сказал он. — А это… так. Отдушина маленькая.
— Маленькая, — повторила я. — А ты ей уже обещал что-то рассказать. Обо мне. О нас.
Он промолчал.
Мы молча сели за стол. На тарелке — золотистая картошка с корочкой. Запах — тот самый, из девяностых, когда мы жили в общаге и ели картошку по вечерам, смеясь над собственной бедностью.
Я вдруг как будто увидела сверху: вот мы, двое взрослых людей, муж и жена, за одним столом, а между нами — не только тарелка с картошкой, но и тонкая, липкая нитка чата в телефоне. На том конце — какая-то Наташа, которая наверняка сейчас тоже сидит на своей кухне. Может, тоже с мужем. Может, одна. И ждёт: напишет ли ей Андрей.
Я поднялась.
— Знаешь, — сказала я неожиданно спокойно. — Давай сделаем по-другому. Завтра я поеду к тебе в офис.
Он уронил вилку.
— В офис? Зачем?
— Познакомишь меня с ней, — сказала я. — С Наташей. Просто как с коллегой. Я приду, скажу всем «добрый день», принесу пирог или булочки, посижу с вами в курилке. Послушаю, как вы по работе разговариваете.
Он смотрел на меня так, будто я предложила ему прыгнуть с балкона на спор.
— Ты серьёзно? — тихо выдохнул он.
— Более чем, — ответила я. — Мне надо видеть человека, с которым разговаривает мой муж. Это не ревность. Это самосохранение. Я не хочу додумывать. Я хочу посмотреть.
Он молчал. Секунду, две, три. Потом поднялся, взял тарелку, отнёс к мойке.
— Не надо приходить, — сказал он, не глядя на меня.
И вот это «не надо» прозвучало хуже любого «да».
— Почему? — спросила я.
Он так и не обернулся.
— Там… тесно, — пробормотал. — И вообще, у нас режим, чужих не пускают.
— Жён тоже? — уточнила я. — Интересный режим.
Я встала. Пошла в зал. Сердце стучало так, словно я только что пробежала марафон. На журнальном столике лежал его телефон. Он снова переложил его сюда — поближе к глазам.
Я взяла его. Посмотрела на Андрея, который стоял в дверях кухни, опершись о косяк.
— Давай так, — сказала я. — Либо ты сегодня при мне пишешь ей, что больше не будешь обсуждать со своей «клиенткой» нашу жизнь. Либо завтра я приезжаю к тебе в офис. Без предупреждения.
Он сглотнул.
— Ты меня ставишь перед выбором? — спросил он.
— Я ставлю себя на место, — ответила я. — И впервые за долгое время — на своё.
Он сделал шаг ко мне. Потом ещё.
— Дай телефон, — сказал спокойно.
Я протянула. Он взял, открыл, покрутил в руках. Я видела, как он заходит в мессенджер. Как его глаза быстро бегут по строкам.
Я не спрашивала, что там ещё. Не заглядывала через плечо. Я знала: если сейчас увижу совсем не то, я не смогу сдержаться.
Он набирал что-то долго. Потом стёр. Потом снова набрал.
В этот момент я вдруг поймала себя на том, что считаю секунды. Как тогда, когда борщ остывал на столе, а телефон вибрировал на тумбе.
Наконец он выдохнул и отдал мне телефон.
— Читай, — сказал.
Я посмотрела на экран. Вверху — его переписка с ней. Я всё-таки увидела больше, чем хотела: стикеры, смайлики, её крики капсом «НУ ВОТ КАК ТАК» и его «не переживай, прорвёмся»; её жалобы на лишний вес; его советы по питанию. Мелочи, мелочи, мелочи… И в каждой мелочи — его часть. Которую он мне уже не приносил.
Последнее сообщение: «Наташа, давай так. Мы с тобой больше не обсуждаем мою семью. Это неправильно по отношению к жене. Общаемся только по работе. Андрей».
И её ответ, пришедший почти сразу: «Ты серьёзно? Это она тебя заставила?»
Я усмехнулась.
— Ну вот, — сказал он. — Доволна?
Я посмотрела на него. И вдруг поняла: нет. Не доволна. Потому что дело уже не только в ней. И не только в нём. И даже не в этом телефоне, который можно хоть в окно выбросить.
Дело во мне. В том, кем я стала за эти годы. В том, что я позволяла себе исчезать в его фоновом шуме. В том, что мне самой стало проще открыть ленту и пролистать чужие жизни, чем разобраться со своей.
Я положила телефон на стол.
— Я не знаю, Андрей, — честно сказала я. — Я не знаю, достаточно ли этого. Я… устану, наверное, ревновать к каждому уведомлению.
Он провёл руками по лицу.
— Что ты хочешь? — тихо спросил. — Скажи по-честному. Без сцен. Без этих «оставь телефон». Вот прям по пунктам. Что тебе надо?
Я задумалась. На секунду мне показалось, что мне пять лет, и меня спрашивают в магазине: какую конфету ты хочешь? А я стою, глаза разбежались, и не могу выбрать.
— Я хочу… — начала я, и слова как будто упрямо застряли. — Чтобы… когда мы ужинаем, твой мир был здесь. А не там. Чтобы… если у тебя появится другая женщина в жизни, я узнала об этом от тебя, а не от её сообщения. И чтобы… — я замялась, это было самое страшное, — если ты с ней будешь счастливее, чем со мной, ты мне сказал честно. А не сидел вот так, в двух мирах сразу.
Он покачал головой.
— Никого у меня нет, — повторил он устало. — И счастливее я ни с кем не буду. Я вообще не понимаю, что такое «счастливее» в пятьдесят три. Есть как есть. Работа, кредиты, дача, дети. Ты.
— Приятный набор, — усмехнулась я. — Как продуктовая корзина.
Мы замолчали. В окне — наш двор. На детской площадке пусто. Лишь один подросток стоит в капюшоне, уткнувшись в телефон, пока собака бегает вокруг.
Я вдруг громко сказала:
— Завтра я всё равно приеду к тебе в офис. Даже если ты ей уже написал. Мне надо это сделать. Для себя.
Андрей тяжело выдохнул.
— Ты вообще меня слышишь? — спросил он. — Я тебе сказал: жён туда не пускают.
— Значит, я узнаю, где вы обедаете, — спокойно ответила я. — И просто зайду. Я умею удивлять, Андрей. Ты знаешь.
Он посмотрел на меня долго. Так, как смотрят на человека, которого давно знаешь, а вдруг видишь впервые с другой стороны.
— Делай как знаешь, — сказал он наконец. — Я устал.
Он ушёл в спальню, хлопнув дверью. Хотел, наверное, громко, но дверь у нас старая, не хлопает, а просто глухо закрывается.
Я осталась в зале. С телефоном на столике. С картошкой на кухне. С городом за окном, который жил своей жизнью — зумеры, встречи, чаты, переписки ночами.
Я подошла к окну, отдёрнула штору. Посмотрела вниз. В доме напротив горели окна. За одним из них женщина в халате мыла посуду, за другим мужчина крутил в руках телефон, за третьим кто-то ссорился — по лицам, по жестам было понятно, даже без звука.
Я подумала, что мы все теперь живём в этих параллельных реальностях. Лица в окнах, экраны в руках, переписки в головах.
И вдруг очень чётко, физически, почувствовала: это ещё не конец. Это — только начало какого-то нового этапа. Непонятного, страшного, но своего.
Я подошла к столу, взяла Андреев телефон и… положила его на телевизор.
Пусть полежит там. Высоко. Чтоб не дотянуться без желания. Чтоб надо было хотя бы встать.
Потом взяла свою сумку, достала из неё старый блокнот — ещё тот, бумажный, где записываю рецепты. Перевернула страницу и написала: «План на завтра».
И первым пунктом: «Поехать в центр. К Андрею. Узнать, кто такая Наташа».
Я поставила точку. Посмотрела на неё. Маленькая точка, а за ней — чья-то жизнь.
Утром я проснулась раньше будильника. Так бывает редко. Обычно Андрей встаёт первым, гремит кружками, а я ещё ворочаюсь, пытаясь выпросить у утра лишние десять минут.
В этот раз он лежал рядом, на спине, уставившись в потолок. Не спал, это было видно. Складка между бровями — та самая, рабочая.
— Ты точно поедешь? — спросил он, не поворачиваясь.
— Точно, — ответила я, глядя в свой шкаф. Выбирала, что надеть, будто собиралась не в офис к мужу, а на сцену. В итоге достала своё лучшее: тёмно-синее платье до колена, жакет, чёрные сапоги. Волосы уложила, чуть подкрасилась. Посмотрела в зеркало — вполне рабочая женщина, а не «жена, которая пришла с разборками».
Мы позавтракали почти молча. Он пил чай, я — кофе. Телефон лежал на холодильнике. Высоко. Я специально вчера туда его переставила. Андрей пару раз посмотрел наверх, но не полез.
— Во сколько придёшь? — спросила я.
— К десяти, как обычно, — пожал он плечами. — У нас проходная, просто так не зайдёшь.
— Ничего, — сказала я. — Разберусь.
Он вздохнул, надел куртку, постоял у двери.
— Давай без цирка, ладно? — попросил. — Просто… если уж приедешь — не устраивай спектаклей.
Я усмехнулась:
— Как получится.
Он ушёл. Я посидела пару минут, прислушиваясь к тишине. Потом встала, взяла сумку, блокнот с «планом на завтра» и тоже вышла.
Дорога до его офиса заняла чуть больше часа. Автобус, метро, ещё автобус. Серый район промышленной застройки, заборы, будки охраны. Мне всегда казалось, что он работает где-то «на другом конце света», хотя по факту — сорок минут от дома.
У проходной — маленькая будка, стекло, внутри мужчина в форме, лет шестьдесят. На груди бейдж: «Семён Петрович».
— К кому? — спросил он, приподнимая бровь.
— К мужу, — ответила я. — К Никитину Андрею Сергеевичу. У вас в отделе снабжения.
Он щёлкнул мышкой, посмотрел в монитор.
— По пропуску только, — сказал. — У вас нет.
— Тогда позвоните ему, — спокойно попросила я. — Скажите, жена пришла. Пусть решает.
Он посмотрел на меня ещё раз — внимательно, чуть сочувственно, как будто всё уже понял без слов. Набрал номер, поднёс трубку к уху.
— Андрюха, тут твоя… супруга, — сказал. — Что делать будем?
Пауза. Семён Петрович усмехнулся уголком губ.
— Понял, — кивнул. Положил трубку. — Сейчас за вами спустится.
Я почувствовала, как в животе сжалось. Всё-таки, сколько бы себе ни говорила, что я спокойна — это был выход на арену.
Через пару минут в дверях показался Андрей. Лицо напряжённое, галстук криво, глаза уставшие, будто за ночь не спал.
— Пошли, — коротко сказал он.
Мы вышли на территорию. Двор — асфальт, машины, курилка сбоку, у стены. Мужики в куртках, с кружками и сигаретами. Кто-то сразу уставился на меня: новая морда в пейзаже.
Вошли в здание. Лифт, коридор, линолеум, запах кофе и бумаги. Всё как везде.
Отдел снабжения оказался длинной комнатой с рядами столов. Мониторы, папки, чайники, кружки. Три женщины за компами, двое мужчин. Все одновременно чуть замерли, когда мы появились в дверях.
— Это… моя жена, — сказал Андрей, и голос у него прозвучал чужим. — Зовут её… ну, вы знаете.
Женщины зашевелились, кто-то кивнул, кто-то улыбнулся натянуто.
— А где у вас… Наталья? — спросила я так же ровно.
Тишина сделалась почти смешной. Потом одна из женщин, полноватая, в вязаном свитере, кашлянула и сказала:
— Она сегодня… на удалёнке. Заболела вроде.
Я посмотрела на Андрея. Он не удивился. Ничуть. Значит, знал заранее. Может, предупредил. Может, она сама решила «пересидеть».
— Понятно, — кивнула я. — А рабочее место её где?
Та же женщина мотнула головой в угол. Там — стол, монитор, кружка с ярко-розовыми губами, как принт. На спинке стула — яркий шарф с цветами. На столешнице — пачка витаминов, зеркало, крем для рук.
Я подошла ближе. Посмотрела на этот стол, как на сцену после спектакля. Актёров нет, декорации остались.
— Ну что, — сказала я тихо. — Передавай, что я заходила.
В отделе кто-то неловко хихикнул, кто-то уткнулся в монитор. Я повернулась к Андрею:
— Можно тебя на минуту? В коридор.
Мы вышли. Дверь за нами закрылась.
— Довольна? — устало спросил он. — Видела её «место преступления»?
Я вздохнула.
— Я увидела то, что хотела, — ответила. — Она — не призрак из телефона. У неё кружка, шарф, свои витамины. Она живёт. Где-то есть муж, дети. И есть ты — со своими жалобами и утешениями.
Он криво усмехнулся:
— Думаешь, я ей про тебя плохо говорил?
— Нет, — покачала я головой. — Плохо ты говорил мне. Молчанием. Тем, что вместо разговора со мной шёл в её чат.
Он опёрся спиной о стену.
— И что теперь? — спросил. — Ты пришла, посмотрела. Что дальше?
Я вдруг поняла, что ответ у меня есть. Он внутри давно лежал, только я боялась его трогать.
— Дальше… я возьму паузу, — медленно произнесла я. — Для себя. Не для того, чтобы наказать тебя. А чтобы понять, хочу ли я дальше жить вот так: с телефоном между нами. Я поживу немного отдельно. У Ольги, на Пролетарской, помнишь? Она давно зовёт. Мне надо… послушать себя без твоих «мы нормально живём, вроде».
Он побледнел.
— Ты… уйти хочешь? В смысле… съехать?
— На время, — кивнула я. — Не устраивать сцен, не бить посуду, не вырывать телефон. Просто… выйти из комнаты. Из этой.
Он молчал. Долго. В коридоре кто-то прошёл мимо, гремя связкой ключей. С улицы донёсся гудок грузовика.
— Если ты уйдёшь, — наконец сказал он глухо, — всё… может развалиться.
Я посмотрела ему в лицо. Там было всё: страх, растерянность, привычка к моему «рядом».
— А если я останусь, делая вид, что мне всё нормально, — сказала я, — оно уже развалилось. Просто мы делаем вид, что нет.
Он прикрыл глаза.
— Ты правда думаешь, что всё из-за этой переписки? — устало спросил он.
— Нет, — честно ответила я. — Переписка — всего лишь фонарь, который осветил то, что и так давно трещало. Но за фонарь спасибо. Хоть теперь видно.
Мы стояли так ещё пару секунд. Потом я шагнула вперёд и неожиданно обняла его. Коротко, крепко. Он дёрнулся, потом обнял в ответ, как всегда — осторожно, будто боялся сломать.
Я почувствовала его запах — кофе, табак, дорожная пыль. Мой мужчина. Со всеми его глупостями, слабостями, с его телефоном и его Наташей из снабжения. И я тоже — не святая. Я тоже где-то там потеряла нас, в заботах и упрёках.
Я отстранилась.
— Я не ухожу насовсем, — сказала я. — Я даю нам шанс. Либо честно собраться, либо честно разойтись. Без лжи, без этих «по работе».
Он кивнул. В глазах блеснуло что-то влажное, но он отвернулся.
— Когда… ты съедешь? — спросил негромко.
— На выходных, — ответила я. — Дам тебе время подумать. И себе — тоже.
Я развернулась и пошла к лестнице, не дожидаясь лифта. Шла и вдруг почувствовала, как легко стало дышать. Словно я много лет несла тяжёлую сумку и только сейчас догадалась её поставить.
На улице подморозило. Воздух стал прозрачным, звенящим. Я остановилась у остановки, посмотрела на небо — бледное, зимнее. В кармане зазвонил мой телефон — я взяла его с собой.
На экране — сообщение от Андрея: «Напиши, когда доедешь. Пожалуйста».
Я улыбнулась краешком губ. Напишу. Я не собиралась исчезать. Я собиралась вернуться — другой. И либо мы встретимся посередине, либо разойдёмся в разные стороны, как люди, у которых хватило смелости посмотреть друг другу в глаза.
Автобус подъехал. Я зашла, села у окна, убрала телефон в сумку. Впереди был новый этап — без гарантии, без обещаний, но честный.
И я вдруг ясно поняла: телефон можно положить на стол. Главное — чтобы вместе с ним мы положили и всё лишнее, что годами копили между нами. А что оставлять, а что выбрасывать — это уже наше решение. Обоих.