Эпиграфом к этой работе Алексей Варламов выбрал довольно легкомысленные стишки о злой судьбе, и красной нитью через все пространное повествование проходит мысль, что гениальный писатель был всеми несправедливо обижен: редакторами, издателями, МХАТом и лично товарищем Станиславским, советской властью и лично товарищем Сталиным… в общем, там длинный список можно составить.
Но если бы довелось мне выбирать эпиграф к данной книге, я выбрала бы одно булгаковское восклицание, о котором его третья жена записала в своем дневнике: "Я ведь талантливый, почему меня не печатают?!". Потому что как Варламов ни старается, как ни превозносит писательский гений, а вырисовывается не образ гениального писателя, павшего в неравной борьбе с несправедливой судьбой, а образ писателя, одержимого идеей добиться успеха. Образ бодливой коровы, которой Бог рогов не дал. Чудовищной выглядит сцена, когда умирающий, на последнем издыхании Булгаков, который уже не мог связно говорить, но которому жена, догадавшись, о чем он пытается сказать, обещала все сохранить, все напечатать, а он закивал, повторяя: "...чтобы знали... чтобы знали...".
Сама книга Варламова скорее плоха, чем хороша. Такая неоднозначная оценка складывается из того удивительного факта, что почтенный исследователь умудрился злоупотребить двумя факторами, которые обычно являются залогом хорошей работы. Эти два фактора – добросовестно-большое количество изученного материала и любовь к своему объекту. Так вот Варламов оба эти фактора сумел превратить в недостатки.
Прежде всего, он, по каким-то своим соображениям, множество фактического материала, вместо того, чтобы переплавить в авторский текст, решил вылить на читателя в натуральном виде. К концу второй части как-будто слетает цепь,и колесо начинает крутиться бешено, но вхолостую – читатель захлебывается в бесконечных выдержках: из дневников, из газетных статей, из писем, из докладов, из донесений, стенограмм, постановлений. Не брезгует автор сплетнями. Так, зачем-то ему понадобилось аж в двух местах мусолить "догадку" невестки последней жены, что, дескать, Елена Сергеевна была приставлена к Булгакову от НКВД. "Версия" не стоит выеденного яйца, о чем Варламов сообщает во многих абзацах, и тем не менее, снова возвращается к ней чуть погодя и снова с возражениями, хоть уже и не такими уверенными. Чудовищно скучна третья часть с неимоверно длинной рацеей про то, как "Мольера" ставили-ставили да недоставили. Десять выдержек из разных источников на тему: "ставим!". Потом двадцать - на тему "нет, все-таки не ставим". Затем опять - "ставим", затем снова... Не хватает, знаете, секретных записочек к аптекарю, чтобы прислал касторки, а то у великого писателя запор - и комментарий Варламова: даже природа вставала на пути великого гения и препятствовала его успеху!
Второй недостаток, который должен был быть достоинством, но не стал, несравнимо более, чем первый, испортил эту книгу: Варламов буквально боготворит Булгакова-писателя. Буквально расшивает лоб перед ним. Безоглядно и вопреки всему: гений да и шабаш. И пишет он так, будто не только сам, но и все вокруг безусловно и давно признали величие М.А. Оно, конечно, "героев своих надо любить" – Варламов неоднократно приводит это булгаковское мнение, и по всему видно, что для профессора это не мнение, а (в данном случае) непреложный закон. Однако в филологическом исследовании, каковым, наверное, должна бы являться эта книга, столь ясно выраженное несомненное и безоговорочное преклонение перед своим предметом, выглядит вызывающим. Скажем, Виктор Шкловский тоже очень любил Льва Толстого. Но свою любовь в книге о нем он выразил гораздо тоньше, хотя спорить с тем, что Толстой – великий писатель, сложней, чем оспаривать писательский гений Булгакова. Кстати, когда речь доходит, наконец, до "величайшего романа всех времен и народов" (это не цитата из Варламова, а просто сарказм) и, казалось бы – на, развернись, покажи на конкретном примере, какой он гений, но нет: Варламов выглядит удивительно жалко в части про "МиМ" со своими "аргументами" по типу "что бы ни заявляли"; "сколь бы ни был"; "а вы попробуйте-ка сами написать такой роман, о котором бы столько говорили!.." (а вот это неточная, но цитата из Варламова).
В своем сладострастном порыве бедный он до того дописался, что заявил:
На этом романе, сколь бы ни был он еретичен, все равно лежит отсвет истины. Сколь угодно слабый, искаженный, дрожащий, очень далекий и с трудом пробивающийся сквозь густые мечущиеся клубки теней, но – свет. И его древние главы не кощунственны, но прекрасны, разве что искажены судорогой, недаром именно это слово – судорога – так часто встречается в тексте...
Прекрасен искаженный судорогой! Да.
Однако то, что Варламов приводит в книге такое неприлично большое количество цитат и пространных выдержек ото всюду, куда дотянулся, сыграло с ним злую шутку: мы имеем возможность, ознакомившись с первоисточниками, составить свое мнение относительно степени угнетенности Булгакова как писателя в Советском Союзе, и это мнение запросто может не совпасть с мнением самого Варламова. К примеру, очень показательна история провала Булгакова с книгой про Мольера, заказанной ему для серии ЖЗЛ. Письмо редактора, прочитавшего сей опус, приведено, кажется, полностью. Это очень грамотное, вежливое, но профессионально безжалостное послание служит наглядным аргументом того, что Булгаков а) вовсе не был таким нонконформистом, каким пытается его изображать Варламов; напротив, он бы и рад написать что-нибудь подходящее, но б) ему не хватает элементарного ремесленнического навыка: он не в состоянии понять, чего хочет заказчик и сделать удовлетворяющий его текст. Это относится и к пьесам, они все были написаны по запросам различных театров, включая "Дни Турбиных", и Булгаков вносил по требованию постановщиков изменения, но даже плотно сотрудничая, не умел прийти к консенсусу. Мне видится, что это тотальное несовпадение происходит не из-за того, что Булгаков был такой весь из себя оппозиционер Советской власти. Какой, к черту, оппозиционер, если он алкал, жаждал, греб всеми конечностями, чтобы получить у этой власти признание. А, главным образом, несовпадение имеет художественную природу. Взгляд Булгакова-писателя всегда сосредоточен на частности: это история человека, переживающего великую эпоху в своем маленьком углу. Эпоха, конечно, шумит, влияет, оказывает, но ее всегда заслоняет этот маленький угол. Это как-будто взгляд-уменьшитель: под этим взглядом великая эпоха съеживается до маленького угла. У Льва Толстого - наоборот. У него в каждом микрокосме – макрокосм. А Булгаков показывает великого театрального новатора Мольера жалким пресмыкающимся неудачником, погрязшим в семейных дрязгах. Дон-Кихот – пораженец. Пушкину с женой не повезло. И такой слишком частный подход не может удовлетворить Станиславского, Горького, редактора Тихонова, тем более, что все они видят талант Булгакова и понимают его потенциал. Но добиться совпадения тоже не могут. Почему надо их винить за это? Они как раз (и другие многие) Булгакова не предавали забвению, постоянно давали ему шанс, которым он, словно заколдованный, все никак не умел воспользоваться. Поэтому в) разговоры о том, что Булгакову "не давали" - откровенное вранье. По-моему, с ним прямо-таки носились, как с писанной торбой, и тому найдется не единственное подтверждение.
«Я же талантливый, почему меня не печатают?!» – вот слоган всего булгаковского бытия, Варламовым описанного. Нет ничего необыкновенного или дурного в том, что писатель хочет печататься. Плохо, когда это становится манией. Мало ли кого не печатали... Булгакова, кстати, напоминания об этом дико раздражали, как и перспектива посмертной славы – нет, она нужна была ему при жизни, непременно. Словом, что сказать – печальная жизнь. Человек был смертельно болен тщеславием и гордыней; лечили его лечили, да так и не вылечили.