— Вер, тебе же несложно? Ты всё равно дома больше меня.
Я подняла голову от телефона. Олег стоял в дверях спальни, уже в куртке, явно собираясь куда-то уехать. Опять. В третий раз за неделю.
— Что несложно?
— Ну, с отцом посидеть. Он же спокойный, никаких проблем. А мне надо съездить, там с ребятами встретиться, по работе вопросы решить.
Я посмотрела на часы. Суббота, десять утра. Михаил Петрович ещё спал в комнате. Мы с Олегом в спальне. Двушка на троих — это, конечно, праздник.
— Олег, мы договаривались, что суббота моя. Я хотела к подруге съездить.
— Ну перенеси. Что тебе стоит?
Он уже выходил, даже не дожидаясь ответа. Я услышала, как хлопнула входная дверь. Села на кровати, глядя в стену. Полгода назад всё было иначе.
Когда у Михаила Петровича случился инсульт в июле, мы с Олегом даже не обсуждали — конечно, он переедет к нам. Светлана живёт в Туле, у неё двое детей-подростков. Евгений холостяк, снимает однушку с приятелем. Логично, что к старшему сыну, у которого семья и нормальная квартира.
Первые месяцы я вообще не возражала. Свекор был растерянный, испуганный. Левая рука почти не работала, говорил с трудом. Мне его было искренне жаль. Нормальный мужик, всю жизнь на заводе проработал, инженером-конструктором. Вышел на пенсию, хотел внуков понянчить, а тут такое.
К декабрю он уже восстановился прилично. Сам ходил, речь почти вернулась, только рука всё ещё слабая. Но готовить не мог, одному оставаться боялся — а вдруг опять плохо станет? И я понимала его страх.
Что я не понимала — это когда муж стал так активно от отца отстраняться.
— Вер, я на работе до восьми, — говорил он каждое утро. Раньше до шести управлялся.
— Вер, я в субботу с партнёрами встречаюсь, — объявлял в пятницу. Раньше субботы были семейными.
— Вер, ты же понимаешь, мне карьеру строить надо, — отвечал на любые претензии.
А потом была та декабрьская среда, когда он пришёл с бумагами.
— Послушай, нам надо опеку оформить, — сказал Олег, раскладывая документы на столе. — Для пенсии отца, для льгот. Чтобы всё было официально.
— А разве это обязательно? Он же не недееспособный.
— Нет, но так удобнее. И вообще правильно. Давай оформим на тебя, у меня график ненормированный, а ты посменно работаешь, можешь подстроиться.
Тогда мне это показалось логичным. Я действительно работаю в клинике администратором, день через два. Могу в свой выходной с Михаилом Петровичем дома побыть. А Олег часто задерживается.
Мы собрали справки, сходили в органы опеки. Оформили всё быстро, к началу января. И вот седьмого числа, когда все бумаги уже были готовы, Олег выдал:
— Ну всё, теперь это официально твоя забота.
Я подумала, что ослышалась.
— Что?
— Отец. Ты же опекун теперь. Значит, ты и отвечаешь за него. Решаешь все вопросы, заботишься. Я устал, Вер. Мне нужно на работе себя проявить, карьеру делать, а не с больным человеком сидеть.
— Подожди. Мы же вместе решали.
— Нет. Я решил, что надо опекуна. А опекун ты. Вот и разбирайся.
Он сказал это спокойно, как будто обсуждал, кому мусор выносить. И ушёл на кухню, оставив меня сидеть с открытым ртом.
Я позвонила Светлане в тот же вечер.
— Света, у нас тут такая ситуация...
— Вер, я понимаю, что тяжело, — перебила она, даже не дослушав. — Но у меня своя семья. Дочка в девятом классе, сын в шестом. Я не могу бросить детей и приехать папу нянчить. Ты же понимаешь.
— Я не прошу приехать насовсем. Хотя бы иногда...
— Вер, я переведу деньги. Пять тысяч в месяц, как обещала. Это всё, что я могу.
С Евгением разговор был ещё короче.
— Вера, ты чего? У меня своя жизнь. Мне двадцать девять, я не могу с отцом сидеть, мне семью создавать надо. Олег рядом живёт, вы и справляйтесь.
Я положила трубку и впервые за полгода разревелась. Не от жалости к себе даже. От того, что поняла — меня обвели вокруг пальца. Все трое. Родные дети Михаила Петровича договорились между собой свалить всё на чужого человека. На меня.
На следующий день я села считать финансы. Пенсия свекра — восемнадцать тысяч. Светлана присылает пять. Итого двадцать три. Лекарства — семь тысяч в месяц, специальное питание — четыре, средства гигиены — три, остальное по мелочи. Выходит минимум пятнадцать тысяч в месяц чистых расходов.
Олег в разговоре об этом отрезал сразу:
— Моя зарплата идёт на ипотеку и общие нужды. Ты опекун — ты и содержи.
Я зарабатываю тридцать пять тысяч. Теперь десять из них уходило на свекра. Плюс я с ним сижу, готовлю отдельно, стираю его вещи, убираю. По факту — работаю и за свой счёт, и своим временем.
— Михаил Петрович, вам чаю? — спросила я, когда он вышел на кухню. Было половина одиннадцатого, Олег уже уехал час назад.
— Спасибо, Верочка. Сам справлюсь.
Он взял чашку здоровой рукой, я подставила блюдце. Левая рука висела вдоль тела. Он медленно сел за стол.
— Ты не обижайся на Олега, — тихо сказал он. — Знаю, что тебе тяжело.
— Не обижаюсь, — соврала я. — Всё нормально.
Но нормально не было. И становилось хуже.
В середине января началась история с соседкой. Галина Ивановна, шестидесятилетняя активистка с третьего этажа, вдруг принялась жаловаться участковому.
— Там шум постоянный! Больной человек кричит, стонет! — говорила она в подъезде так, чтобы я слышала.
Михаил Петрович никогда не кричал. Он вообще тихий, деликатный. Но участковый всё равно пришёл, проверил, убедился, что всё в порядке. Галина Ивановна стояла у своей двери и смотрела недовольно.
— Вы понимаете, что квартиру бы лучше продать, — сказала она мне как-то в лифте. — Больному человеку тут тяжело. Переехали бы куда-нибудь на первый этаж, в маленькую квартирку. А эту освободили. У меня сын как раз присматривает жильё в этом районе.
Я даже не сразу поняла, что она предлагает. А потом дошло — она хочет, чтобы мы съехали, а её сын купил квартиру Михаила Петровича. Вот так просто.
— Квартира не продаётся, — отрезала я.
— Ещё как продаётся, — улыбнулась она. — Рано или поздно.
От этой улыбки меня передёрнуло.
А потом появилась Нина Васильевна.
Она позвонила в дверь в субботу, когда я одна была дома с Михаилом Петровичем. Женщина лет шестидесяти четырёх, аккуратная, с укладкой, в хорошем пальто.
— Здравствуйте, я коллега Миши, Нина Васильевна. Работали вместе на заводе. Можно его навестить?
Михаил Петрович обрадовался. Они проговорили два часа, вспоминали людей, проекты. Нина Васильевна принесла домашние пироги, старые фотографии. Было видно, что свекру приятно.
Она стала приходить раз в неделю. Потом два раза. Я сначала радовалась — человеку общения не хватает. Но потом заметила странности.
— Миша, а документы на квартиру где хранишь? — спросила она как-то между делом.
— А завещание составлял? В наше время это важно, — сказала в другой раз.
— Квартира-то на тебя приватизирована? Молодец, правильно сделал, — ещё через неделю.
Я насторожилась. И однажды услышала их разговор из коридора.
— Миша, я всегда тебя любила. Ты же знаешь. Мы могли быть вместе, если бы не...
— Нина, это было сорок лет назад.
— Но чувства остались. И я считаю, что имею право. Ты подумай.
О чём — я не услышала. Но стало понятно: у них был роман в молодости. И теперь она считает, что имеет на него какие-то права. Скорее всего — на квартиру.
Я начала чувствовать себя как в клетке. С одной стороны муж, который устранился. С другой — его брат и сестра, которые тоже устранились. С третьей — соседка, которая хочет выжить нас. С четвёртой — бывшая любовь, которая что-то замышляет.
А в центре — я. С бумагами опекуна, которые делают меня ответственной за всё.
Двадцатого января Олег объявил бомбу.
— Меня отправляют в командировку. На три недели.
— Когда?
— Послезавтра.
Я почувствовала, как внутри всё сжалось.
— Олег, я не могу взять отпуск. У нас январь, самый загруженный месяц, все после праздников лечиться приходят. Кто с отцом будет?
— А ты попроси Женьку.
— Я просила. Отказался.
— Ну тогда найми кого-нибудь.
— Патронажная служба — восемьсот рублей в час, минимум четыре часа в день. Это почти сто тысяч в месяц.
— Тогда не знаю, — Олег пожал плечами. — Это твоя проблема. Ты опекун.
Я смотрела на него и не узнавала. Это говорил человек, с которым я семь лет замужем? Который клялся любить и заботиться?
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Вер, я устал. Мне нужен перерыв. Я так больше не могу.
Он ушёл спать. А я сидела на кухне и понимала — он просто сбегает. Никакой командировки, скорее всего, нет. Он просто снял где-то комнату и отдыхает от семьи. От отца. От меня.
На следующий день я попыталась последний раз.
— Света, Олег уезжает. Приезжай хотя бы на неделю.
— Вера, ты с ума сошла? Я не могу бросить детей в середине учебного года!
— А я могу бросить работу?
— Ну так ты же опекун! — она почти кричала. — Сама согласилась!
— Меня обманули!
— Никто тебя не обманывал. Ты взрослый человек, подписывала бумаги. Вот и разбирайся.
Она бросила трубку. Я стояла с телефоном в руке и чувствовала, как ярость поднимается откуда-то из живота. Сама согласилась. Взрослый человек. Разбирайся.
Вечером того же дня случилось то, что всё изменило.
Олег говорил по телефону в ванной, думал, что я сплю. А я вышла попить воды и услышала.
— Женёк, всё по плану. Она опекун, пусть теперь возится. А мы подождём. Года через два максимум ситуация разрешится, продадим квартиру, поделим. По восемьсот каждому выйдет, если по полторы продадим. Света согласна?
Пауза.
— Отлично. Главное, чтобы Верка не догадалась раньше времени. Пусть думает, что это забота о папе. Поработает, заслужит свою долю. А нет — её это вообще не касается, она же не родственница. Ладно, созвонимся.
Я стояла в коридоре, и у меня звенело в ушах. Они договорились. Три месяца назад. Оформить опеку на меня, чтобы я отвечала, а сами ждать, когда отец "освободит" квартиру. И продать. Поделить деньги. А меня вообще не считают за человека.
Я не родственница.
Я тихо вернулась в спальню. Легла. Смотрела в потолок. И всё планировала.
Утром Олег уехал. Я пошла на работу. Вечером пришла Нина Васильевна, как обычно. Посидела с Михаилом Петровичем. А когда выходила, задержалась в прихожей.
— Верочка, можно вас на минутку?
Я вышла.
— Я вижу, что вам тяжело. И я хочу предложить помощь. Двести тысяч рублей. Сразу. Вы только поговорите с Мишей. Убедите его переписать завещание. На меня. У нас с ним история, вы же понимаете. Я имею право.
Она смотрела спокойно, уверенно. Как будто предлагала что-то совершенно нормальное.
— Вы серьёзно?
— Абсолютно. Подумайте. Вам же деньги нужны, я вижу. А квартира всё равно не ваша.
Она ушла. Я закрыла дверь и прислонилась к ней. Значит, так. Муж с братом и сестрой ждут, когда свекор освободит квартиру. Соседка хочет, чтобы мы её продали её сыну. Бывшая любовь хочет завещание на себя. А я посередине, с бумагами опекуна, на которых написано, что я за всё отвечаю.
Я пошла к Михаилу Петровичу в комнату. Он сидел у окна, смотрел на двор. Я села напротив.
— Михаил Петрович, мне надо с вами поговорить. Честно.
Он посмотрел на меня внимательно.
— Я слушаю.
И я рассказала. Всё. Про разговор Олега с Евгением, который я подслушала. Про то, как меня развели на опеку. Про Нину Васильевну и её предложение. Про Галину Ивановну. Про то, что Светлана считает меня удобной нянькой. Про то, что я чувствую себя использованной тряпкой, которую все вытирают ноги.
Говорила минут двадцать. Он слушал молча.
— Я могу отказаться от опеки, — закончила я. — Но тогда вас определят в дом престарелых, государственный. Я видела такие. Это страшно. Я могу остаться опекуном. Но тогда я не понимаю, зачем мне это нужно. Ваши дети меня используют. Вы используете. Все используют. А я что получаю?
Я говорила резко, зло. Потому что накипело. Полгода накипало.
Михаил Петрович молчал ещё минуту. Потом тяжело вздохнул.
— Верочка, я всё знаю.
— Что?
— Всё. Про разговор Олега с Женькой я слышал три месяца назад. Они у меня в комнате говорили, думали, я сплю. Про Нину я догадываюсь с первого её визита. Галину Ивановну я вообще двадцать лет знаю, она всегда такой была.
Я смотрела на него, не понимая.
— И вы молчали?
— Молчал. Хотел посмотреть, кто как себя поведёт. Кто настоящий, а кто фальшивый. Вера, ты единственная, кто относился ко мне как к человеку. Не как к обузе. Не как к квадратным метрам. Как к человеку. Ты могла сбежать, но осталась. Могла плюнуть, но не плюнула.
Он встал, подошёл к шкафу, достал папку. Протянул мне.
— Я уже составил новое завещание. Месяц назад. Квартира достанется тебе. Детям — денежная компенсация, по триста тысяч каждому. Это справедливо. Они получат деньги, а ты получишь жильё. За то, что ты делаешь.
Я смотрела на бумаги и не могла поверить.
— Я не могу это принять.
— Почему?
— Потому что мне не нужна ваша квартира! — я почти кричала. — Мне нужно, чтобы ваш сын был со мной честным! Чтобы он не использовал меня! Чтобы он вёл себя как мужчина, а не как подлец!
Михаил Петрович кивнул.
— Тогда давай сделаем по-другому. Я соберу семейный совет. Приедут Света и Женька. Олег вернётся. И мы всё выложим на стол. Честно. А дальше посмотрим, кто как себя поведёт. Договорились?
Я смотрела на него и впервые за месяцы почувствовала, что не одна.
— Договорились.
Совет собрали через три дня. Олег примчался, когда отец позвонил и сказал: "Приезжай срочно, семейное собрание". Светлана приехала из Тулы. Евгений явился мрачный.
Мы сидели на кухне. Все пятеро. Было тесно и душно.
Михаил Петрович положил на стол папку с завещанием.
— Я слышал ваш разговор три месяца назад. Про то, как вы решили опеку на Веру оформить, чтобы она отвечала, а вы ждали, когда я освобожу квартиру.
Светлана побледнела. Евгений уставился в стол. Олег сжал челюсти.
— Я знаю, что Нина Васильевна предложила Вере деньги, чтобы та убедила меня переписать завещание на Нину. Я знаю, что Галина Ивановна хочет, чтобы мы продали квартиру её сыну. Я знаю всё.
— Пап, это не так, — начал Олег.
— Молчи, — Михаил Петрович говорил тихо, но очень твёрдо. — Ты мне не сын сейчас. Ты чужой человек. Вера — вот кто был со мной как родная. Она могла сбежать, но осталась. Она могла плюнуть на всех, но не плюнула. Она единственная, кто видел во мне не квадратные метры.
— А мы что, не дети тебе? — Светлана наконец заговорила, голос дрожал.
— Дети. Но плохие. Которые забыли про отца, как только он стал неудобным.
— Это несправедливо! — Евгений стукнул кулаком по столу. — Мы помогали!
— Светлана присылала пять тысяч в месяц, — сказал Михаил Петрович. — При том, что моя пенсия восемнадцать. Олег вообще ничего не давал, только ипотеку вспоминал. Евгений пропадал. А Вера тратила на меня десять тысяч из своих тридцати пяти. И время своё. И нервы. Вот и вся помощь.
Я сидела и молчала. Мне нечего было добавить.
— Завещание на Веру, — продолжил свекор. — Вам, детям, по триста тысяч компенсации. Всё. Оспаривать бесполезно, есть справка от психиатра, что я в здравом уме.
— Пап, ты не можешь так! — Олег побледнел. — Это наша квартира! Ты в ней всю жизнь прожил!
— И теперь отдаю тому, кто заслужил. Всё, разговор окончен.
Он встал и вышел из кухни. Я осталась с тремя его детьми. Они смотрели на меня как на врага.
— Ты довольна? — тихо спросила Светлана.
— Нет, — я встала. — Я не довольна. Я сниму опеку. Михаил Петрович будет жить здесь, в своей квартире. Олег, это твой отец. Ты и заботься. Я устраиваюсь на вторую работу и через полгода съезжаю. Буду снимать жильё. Развод пока не подаю. Посмотрю, как ты себя поведёшь. Но больше я не буду удобной для вашей семейки.
— Вер, подожди, — Олег схватил меня за руку. — Давай поговорим.
— О чём? О том, как ты меня использовал? О том, как я три месяца была нянькой, а ты строил карьеру? О том, как ты с братом обсуждал, сколько получите за квартиру? Говори, Олег. Мне интересно.
Он молчал. Потому что сказать было нечего.
Я снимала опеку ещё неделю. Бумажная волокита, объяснения в органах. Но я настояла. Больше я официально за Михаила Петровича не отвечала.
Олегу пришлось брать частично удалённую работу. Сидеть с отцом. Готовить. Убирать. Всё то, что я делала полгода.
Евгению с Светланой мы расписали график — каждый по неделе в месяц приезжает и помогает. Спорили, ругались, но в итоге согласились. Выбора не было.
Михаил Петрович завещание не менял. Сказал: "Посмотрим, кто как себя проявит. Может, кто-то одумается".
Я наняла ему хорошего реабилитолога. На свои деньги. Но это был мой выбор. Не обязанность. Выбор.
Прошёл месяц. Февраль заканчивался. Я сидела с Михаилом Петровичем на кухне, мы разговаривали. Он рассказывал про завод, про проекты, про жизнь. Я слушала. Мне было интересно. Он был умный, интересный человек. А я раньше просто не замечала — была слишком занята уходом.
Олег готовил ужин. Впервые за четыре года брака. Плохо, коряво, но готовил. Светлана приезжала на неделю, реально помогала — привезла продукты, убралась, погуляла с отцом.
Они менялись. Медленно, через сопротивление. Но менялись.
— Спасибо, что не сбежала, — тихо сказал Михаил Петрович.
— Спасибо, что показали мне, кто есть кто.
— Олег дурак. Но, может, ещё исправится.
— Посмотрим, — я пожала плечами. — У меня теперь есть план Б. Я нашла квартиру в аренду, копится на первый взнос. Через три месяца съезжаю, если ничего не изменится.
— А если изменится?
— Тогда посмотрим.
Олег вошёл на кухню с тарелками. Поставил на стол. Посмотрел на меня неуверенно.
— Вкусно получилось?
— Нормально, — я попробовала. Честно говоря, было не очень. Но он старался.
Мы ели молча. За окном шёл снег. Февраль в Москве всегда такой — серый, холодный, тяжёлый. Но я почему-то не чувствовала тяжести. Впервые за долгое время я чувствовала себя свободной. Потому что у меня был выбор. Уйти или остаться. Простить или не простить. Дать шанс или не давать.
Выбор был за мной. И это было главное.
— Вер, — Олег вдруг сказал. — Я хочу извиниться. Я повёл себя как законченный подлец. Я понимаю, что одним извинением не исправить. Но я попробую. Правда.
Я посмотрела на него. В его глазах читалось что-то новое. Не уверенность, как раньше. А растерянность. Страх. Он боялся меня потерять. И это было видно.
— Попробуй, — коротко сказала я. — Время покажет.
Михаил Петрович молча смотрел на нас. И я увидела в его глазах что-то вроде надежды.
Может, они действительно исправятся. Может, нет. Но теперь это не моя проблема. Я больше не та удобная, терпящая всё жена. Я человек со своими правами, желаниями и планом Б на случай, если что-то пойдёт не так.
И это было самое важное, что я поняла за эти месяцы. Нельзя быть удобной. Нельзя позволять себя использовать. Нельзя молчать, когда тебе плохо. Иначе так и будешь всю жизнь чужой нянькой в чужой семье. Даже если эта семья формально твоя.
За окном продолжал идти снег. Олег мыл посуду. Михаил Петрович смотрел телевизор. Я сидела и думала о квартире, которую скоро сниму. О работе, куда устроюсь дополнительно. О жизни, которая наконец станет моей.
И это было хорошее чувство. Чувство, что ты контролируешь свою судьбу. А не кто-то за тебя.
***
Через полгода после истории с опекой я подумывала съехать от Олега. Но тут в дверь позвонили. На пороге стояла незнакомая женщина лет пятидесяти с чемоданом, синяком под глазом и дрожащими руками: "Простите... Вы Вера? Михаил Петрович дал ваш адрес... Сказал, вы единственная, кто поймёт. Мне больше некуда идти."
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть...