Вечернее солнце било в окно так, что приходилось щуриться. Я стояла у плиты и помешивала суп, прислушиваясь к тишине в доме. Тишина была какая-то особенная, плотная, словно воздух загустел и стал тяжелее. Из комнаты доносилось только тиканье старых часов да едва слышное поскрипывание кресла, в котором сидел мой отец.
Илюша возился в прихожей, стягивал кроссовки после прогулки. Слышала, как он кряхтит, пытаясь развязать узел на шнурке. Семь лет ему, а уже такой самостоятельный, сам собирается, сам раздевается. Я иногда ловлю себя на мысли, что не всегда понимаю, когда он успел вырасти. Вот только вчера был совсем малышом, а сегодня уже рассуждает как взрослый, задаёт вопросы, на которые не сразу найдёшь ответ.
Он вошёл на кухню босиком, прошлёпал по холодному линолеуму и забрался на табуретку рядом со мной. Волосы у него взъерошенные, на щеке розовое пятно от ветра. Пахло от него улицей, свежестью, чем-то детским и беззаботным.
– Баба, а дедушка чего молчит всё время?
Я даже не сразу ответила, продолжала мешать суп, смотрела, как по поверхности расходятся круги от ложки. Вопрос был простой, обычный, но что-то в нём зацепило. Зацепило и потянуло за собой целый ворох воспоминаний, которые я, кажется, давно забыла или просто не хотела доставать.
– Дедушка устал, наверное. Ему нужна тишина.
Илюша кивнул, но видно было, что ответ его не устроил. Он посидел ещё немного, поболтал ногами, а потом спрыгнул с табуретки и убежал в комнату. Я слышала, как он что-то говорит деду, наверное, показывает рисунок или машинку. Отец отвечал редко, односложно, но Илюша, кажется, не обижался. Просто принимал это как данность.
А я стояла и смотрела в окно. За стеклом колыхались ветви старой яблони, та самая, под которой мы с отцом когда-то сидели летними вечерами. Он тогда тоже молчал. Подолгу. Я приходила к нему во двор, садилась рядом на скамейку, и мы просто сидели. Иногда час, иногда два. Я не помню, чтобы мне было скучно или неловко. Просто сидела и чувствовала, как внутри что-то успокаивается, расправляется, словно смятая бумага.
Тогда мне было девятнадцать. Молодая, глупая, с кучей амбиций и обид на весь мир. Я только что бросила институт, поссорилась с матерью, переехала в съёмную комнату на окраине города. Работала продавцом в маленьком магазинчике, получала копейки, но мне казалось, что я свободна. Что теперь всё будет по-моему. А на деле было пусто. Очень пусто. Как в перевёрнутой банке.
Отец жил отдельно, в своём доме. После развода с мамой он ушёл туда и больше особо не появлялся. Мать о нём не говорила, да я и не спрашивала. Мне казалось, что так правильно, что так надо. Что он сам выбрал эту жизнь. А потом как-то вечером я шла мимо его дома и увидела свет в окне. Просто стояла и смотрела. И вдруг так захотелось войти, что ноги сами понесли к калитке.
Я толкнула дверь, она была не заперта. Вошла в сени, потом на кухню. Он сидел за столом с кружкой чая, смотрел в одну точку. Поднял глаза, когда я появилась, кивнул молча и снова уставился в свою кружку. Я села напротив. Мы так и сидели. Минут десять, наверное. Может, больше. Он не спрашивал, зачем я пришла, я не объясняла. И это было так странно хорошо, что я пришла на следующий день. И ещё через день. И потом почти каждый вечер, пока не стемнеет.
Мы почти не разговаривали. Иногда он спрашивал, поела ли я, иногда я говорила что-то про работу. Но в основном молчали. Я наблюдала, как он возится с удочками, чинит табуретку, поливает грядки. Помогала иногда, но чаще просто сидела. И это молчание было таким наполненным, словно в нём было больше слов, чем в любом разговоре.
Помню, однажды я пришла после особенно тяжёлого дня. На работе случился скандал, начальница наорала на меня при всех, я еле сдержала слёзы. Хотелось убежать, спрятаться, исчезнуть. Я пришла к отцу, села на скамейку под яблоней, и он вышел следом, сел рядом. Не спросил ничего. Просто сидел. А я плакала. Тихо так, почти беззвучно, только слёзы катились по щекам. Он протянул мне платок, помятый, но чистый. Я вытерла лицо и продолжала сидеть. Он положил руку мне на плечо. Тяжёлую, тёплую. И от этой руки стало легче. Не сразу, постепенно, но стало.
Через какое-то время я заговорила. Рассказала про начальницу, про то, как мне надоела эта работа, как я устала притворяться, что всё хорошо. Он слушал, кивал изредка, но не перебивал, не давал советов. А когда я замолчала, сказал только:
– Бывает.
Два слова. Всего два слова. Но в них было столько понимания, что мне даже расплакаться расхотелось. Просто сидела и чувствовала, что кто-то меня слышит. По-настоящему слышит, даже если я молчу.
Суп на плите начал булькать громче, вытаскивая меня из воспоминаний. Я выключила огонь, накрыла кастрюлю крышкой. Руки двигались сами собой, автоматически, а голова была где-то далеко. Илюшин вопрос не отпускал. Почему дед молчит. Да почему он тогда молчал? И почему я молчала рядом с ним? И почему сейчас, когда он живёт со мной, мы снова молчим больше, чем разговариваем?
Отец переехал ко мне три года назад. Дом его обветшал, топить стало сложно, да и здоровье уже не то. Я предложила ему комнату, он согласился не сразу, но согласился. Привёз с собой только самое необходимое: одежду, несколько книг, старое кресло. Он сидит в нём каждый день, смотрит в окно или читает. Илюша иногда забирается к нему на колени, показывает игрушки, что-то рассказывает. Отец слушает, гладит его по голове, но говорит мало. Илюша не обижается, он привык. А мне иногда становится не по себе. Хочется сказать что-то, разговорить его, но не получается. Слова застревают где-то в горле, не идут дальше.
Вечером, когда Илюша уснул, я сидела на кухне с чаем. Отец вышел, налил себе воды, сел напротив. Мы молчали. Как всегда. Я смотрела на его руки, большие, узловатые, с тёмными пятнами на коже. Эти руки столько всего делали: строили, чинили, гладили меня по голове, когда я была маленькой. И сейчас они лежали на столе, спокойные, неподвижные.
– Пап, – позвала я тихо. Он поднял глаза. – Илюша спрашивал, почему ты молчишь.
Он усмехнулся еле заметно, провёл рукой по лицу.
– А что говорить-то?
– Не знаю. Просто… он же ребёнок. Ему, наверное, странно.
– Ничего странного. Вырастет – поймёт.
Я кивнула, хотя не была уверена, что поняла сама. Мы снова замолчали, но это молчание было каким-то другим. Не пустым, не тяжёлым. Просто… обычным. Как дыхание.
А потом он сказал:
– Ты тоже молчала когда-то. Помнишь?
Я вздрогнула. Конечно, помню. Как же не помнить. Те вечера под яблоней, те долгие минуты тишины, в которых я находила покой. Я кивнула.
– Помню.
– Вот и внук твой научится. Не всё же болтать без умолку. Иногда и помолчать полезно.
Он встал, похлопал меня по плечу и ушёл в свою комнату. Я осталась сидеть, держа в руках остывший чай. И вдруг поняла, что всё это время я искала в его молчании что-то не то. Мне казалось, что молчание – это отстранённость, равнодушие, нежелание быть ближе. А на самом деле это была его форма присутствия. Он был рядом. Просто был. Не пытался менять, учить, лезть с советами. Он давал мне пространство, в котором я могла быть собой. И сейчас он делает то же самое. Для меня, для Илюши.
На следующий день я сидела с отцом в его комнате. Илюша играл на полу с конструктором, что-то сосредоточенно собирал. Я смотрела, как отец наблюдает за ним, как в его глазах мелькает что-то тёплое, почти нежное. И мне захотелось рассказать ему про те вечера, про то, как они помогли мне тогда выжить. Но я не стала. Просто села рядом, положила руку на подлокотник его кресла. Он повернулся, посмотрел на меня и кивнул. Как будто всё понял без слов.
Илюша отвлёкся от конструктора, подполз ближе к деду.
– Дедушка, а ты когда маленький был, тоже молчал?
Отец задумался, потёр подбородок.
– Нет. Я много болтал. Даже слишком.
– А потом что случилось?
– Устал болтать. Понял, что молчать иногда лучше.
Илюша нахмурился, явно не понимая.
– А почему лучше?
– Потому что, когда молчишь, слышишь больше. И людей, и себя.
Илюша кивнул, будто это объяснение его полностью удовлетворило, и вернулся к своему конструктору. А я сидела и думала о том, что отец прав. Когда он молчал рядом со мной, я действительно слышала себя. Свои мысли, свои чувства, свои страхи. И это было важнее любых слов.
Прошло несколько дней. Я занималась обычными делами: готовила, убирала, водила Илюшу в садик. Но мысли всё время возвращались к тому разговору. К молчанию. К тому, как мы с отцом сидели под яблоней. Я поймала себя на том, что теперь, когда мы молчим, мне не хочется заполнять тишину словами. Мне спокойно. Как тогда, давно.
Однажды вечером, когда Илюша уже спал, я снова села с отцом на кухне. Он читал газету, я листала какой-то журнал. Молчали. И вдруг я подумала: а ведь это и есть настоящая близость. Не когда ты говоришь, не когда ты что-то объясняешь или доказываешь. А когда ты просто рядом. И тебе не нужно ничего изображать, не нужно подбирать слова. Ты просто есть. И другой человек тоже есть. И этого достаточно.
Я посмотрела на отца. Он отложил газету, встретился со мной взглядом.
– Пап, спасибо, – сказала я тихо.
– За что? – удивился он.
– За то, что тогда не говорил лишнего. За то, что просто был рядом.
Он помолчал, потом кивнул.
– Я не знал, что говорить. Но знал, что ты придёшь. И что тебе нужно не слова, а чтобы кто-то был.
Слёзы подступили к горлу. Я встала, подошла к нему, обняла. Он неловко похлопал меня по спине, а потом обнял в ответ. Крепко так, по-отцовски.
– Внук спросил, почему дед всё время молчит, а я вспомнила, как сама когда-то молчала рядом с ним, – сказала я, почти шёпотом.
Он усмехнулся.
– Вот и расскажи ему когда-нибудь. Когда подрастёт.
Я кивнула, вытерла глаза. Мы ещё немного посидели вместе, а потом разошлись по своим комнатам. Но что-то внутри изменилось. Стало легче, что ли. Понятнее. Я перестала бояться тишины между нами. Перестала искать в ней что-то не то. Тишина – это тоже язык. Просто не всем дано его понять сразу.
Утром я разбудила Илюшу, собрала его в садик. Он был сонный, капризный, никак не хотел одеваться. Я помогла ему натянуть колготки, застегнула куртку. Отец вышел из своей комнаты, сел в кресло у окна.
– Дедушка, пока! – крикнул Илюша, помахав рукой.
– Пока, – ответил отец и улыбнулся.
Мы вышли на улицу, и Илюша вдруг сказал:
– Баба, а я понял, почему дедушка молчит.
– Да? И почему?
– Потому что он устал. Как ты говорила. Ему нужна тишина.
Я улыбнулась, взяла его за руку.
– Ты прав, солнышко.
Мы шли по улице, и я думала о том, как много всего укладывается в одно простое слово – молчание. Целая жизнь, целая история, целая связь между людьми. И как важно иногда не говорить, а просто быть. Рядом. Тихо. По-настоящему.
Вечером, когда все дела были переделаны, я снова села с отцом. Молча. Как тогда, под яблоней. И мне было хорошо. Так хорошо, как давно не было.
Дорогие мои читатели!
Спасибо, что дочитали до конца. Для меня это очень важно.
Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые истории из жизни. Впереди ещё много интересного! 💕