Роза даже не сразу поняла, что именно он сказал. Слова вроде русские, смысл вроде тоже по-русски, но ощущение такое, будто ей в чай вместо сахара насыпали стиральный порошок. Она сидела на кухне у себя дома — у себя, между прочим, дома — и держала в руках кружку с остывающим чаем. На столе лежал список покупок к выходным: порошок, туалетная бумага, корм коту, лампочка в коридор. Проза жизни, в которой обычно нет пункта «дом в Сочи для чужой мамы».
— После свадьбы твою добрачную квартиру продадим и купим маме дом в Сочи, — заявил Илья так буднично, будто предлагал купить новую сушилку для белья.
Говорил он, как назло, мягко, уверенно, даже заботливо. С той самой интонацией, которой мужчины иногда сообщают женщинам, что они уже всё решили, а женщинам осталось только не мешать.
— Ты это… сейчас серьёзно? — уточнила Роза, стараясь, чтобы голос не звучал так, будто она сейчас уронит кружку ему на нос.
— Ну а что? — Илья пожал плечами. — У тебя же квартира добрачная. Продадим. Добавим немного. Купим маме домик. Ей воздух нужен, здоровье. И нам хорошо: мама далеко, не лезет. Все в плюсе.
Роза внутренне хмыкнула. «Мама далеко, не лезет» — это звучало примерно как «кот сытый, мебель целая». Теоретически возможно, но жизнь — она не теоретическая. Жизнь обычно с когтями.
— Добавим немного — это сколько? — спросила она и автоматически глянула на подоконник: там стояла банка с мелочью «на коммуналку», которую она копила привычно, как люди копят надежду.
— Ну… — Илья почесал подбородок. — Миллион-два. Ипотеку возьмём. Не бойся, потянем.
Роза хотела сказать: «Ипотеку возьмём мы или ты?» — но удержалась. Потому что знала: если начнёшь в бытовых вопросах сразу называть вещи своими именами, то можешь внезапно выяснить, что ты «меркантильная», «не умеешь думать о семье» и «всё считаешь». А Роза считала, да. Она вообще умела считать. Особенно после того, как в двадцать восемь лет осталась одна с кредитом на ремонт и с бабушкиной «однушкой», которая досталась не в виде мечты, а в виде трёх слоёв обоев и проводки, вызывающей уважение к советской смелости.
— Илья, — сказала она медленно, — а где жить будем мы?
— Ну как где? — он улыбнулся, будто она спросила, где у ложки ручка. — Снимем сначала. Потом купим что-то. Или ипотеку и нам тоже. Всё поэтапно.
«Снимем», — повторила про себя Роза. Это слово всегда произносили легко те, кто никогда не вставал в семь утра в МФЦ, не спорил с управляющей компанией и не выбирал смеситель по принципу «чтобы не протекал через месяц, но и не стоил как крыло самолёта». Снимать — это когда ты живёшь на чужом ковре и стараешься не дышать на обои, потому что «залога не вернут». А у неё, между прочим, была своя квартира. Единственная территория, где она могла ходить в старой футболке и не улыбаться.
— А мама твоя… она вообще в курсе этого плана? — спросила Роза.
Илья отвёл взгляд на холодильник, как будто там была написана шпаргалка.
— Ну… мы с ней обсуждали. Она сначала отнекивалась, но я объяснил, что это выгодно всем. Ты же понимаешь, мама всю жизнь для меня…
Роза услышала продолжение фразы ещё до того, как Илья его произнёс: «…а ты должна понять». Женская интуиция — штука не романтическая, а бухгалтерская: она быстро складывает мелочи в итоговую сумму.
— Давай так, — сказала Роза и аккуратно поставила кружку на стол. — Я сейчас не готова это обсуждать. Мне нужно подумать.
— Да что тут думать? — Илья уже чуть напрягся. — Это же семья. Мы же женимся.
«Мы женимся» — отличная фраза. Её удобно использовать как универсальную отмычку: открыл ею сердце, кошелёк, квартиру, а иногда и здравый смысл.
Роза встала и пошла к раковине. Там лежала тарелка после его бутербродов — хлебные крошки, липкая полоска майонеза, нож, брошенный как попало. Мелочь. Но именно из таких мелочей и состоит совместная жизнь: кто вытирает стол, кто платит за свет, кто делает вид, что не слышит.
Она включила воду, чтобы занять руки, и сказала спокойнее, чем чувствовала:
— Илья, я не против помогать. Но продавать мою квартиру… это не помощь. Это… это отдать единственную подушку безопасности.
— Подушка безопасности у нас будет общая, — уверенно сказал он. — Мы же вместе.
Роза не повернулась. В воде дрожал отражённый свет, и ей вдруг пришло в голову, что «вместе» — это когда двое тянут в одну сторону. А не когда один тянет, а второй просто держит верёвку, чтобы не упасть.
Через два дня позвонила Валентина Сергеевна — мама Ильи. Позвонила без «здравствуй», как будто Роза уже была частью семьи и обязана принимать звонки как счета за коммуналку: не нравится — всё равно платить надо.
— Розочка, привет, — сказала она ласково. — Я тут смотрела объявления… Сочи, конечно, подорожал, но если правильно выбрать район, то можно взять хороший домик. Я тебе потом ссылки скину.
Роза стояла в коридоре и пыталась застегнуть сапог. Молния заела, в руках был пакет с мусором, кот тёрся о ноги, требуя внимания, а в телефоне бодро и деловито обсуждали продажу её квартиры.
— Валентина Сергеевна, — сказала Роза, стараясь звучать вежливо, — мы пока ничего не решили.
— Ой, да что тут решать, — отмахнулась та. — Илья сказал, ты девочка умная. Понимаешь, что в семье всё общее. И потом, тебе же не жалко? Ты молодая, ещё заработаешь.
«Ещё заработаешь» — любимая песня людей, которые очень любят чужие ресурсы. Обычно они поют её на мотив «ты справишься», «бог даст» и «ты же сильная».
— Я… подумаю, — выдавила Роза.
— Вот и умница, — удовлетворённо сказала Валентина Сергеевна. — А то сейчас молодёжь какая-то… всё себе, себе. Семья — это жертвенность.
Роза отключила звонок и уставилась на своё отражение в зеркале. Лицо было обычное: чуть усталое, чуть злое. Никакой героини трагедии. Просто женщина, которая внезапно поняла, что её «жертвенность» уже внесли в семейный бюджет как обязательный платеж.
Она вынесла мусор, вернулась, а кот продолжал тереться. Кот, по крайней мере, был честный: ему нужно — он просит. Не строит планы по продаже квартиры, чтобы купить кому-то домик у моря.
Илья вёл себя так, будто вопрос уже решён. Он начал говорить «когда продадим», «когда переедем на съём», «когда мама устроится». И каждый раз Розе хотелось спросить: «А где в этом предложении слово “я”?» Но она старалась быть взрослой. Взрослые же люди сначала обсуждают, а потом ссорятся. Не наоборот.
В пятницу он пришёл с работы раньше и принёс торт. Это было подозрительно: Илья не был человеком тортов. И вообще, у него был кредит за машину, и торт в его финансовой картине мира выглядел как нецелевой расход.
— Садись, — сказал он. — Поговорим нормально.
«Нормально» у Ильи означало: «Я сейчас объясню, почему ты не права, но так, чтобы ты ещё и поблагодарила».
Роза села. Торт стоял посреди стола, как приманка. В духовке лежала форма, которую она собиралась отмыть, но отложила «на потом». «Потом» обычно приходило в виде усталости и не приходило отмывать.
— Я понимаю, тебе страшно, — начал Илья. — Но надо думать шире. У нас семья будет. Мама — часть семьи.
— И я часть семьи, — напомнила Роза.
— Конечно, — быстро согласился он, как соглашаются с очевидным фактом: да, небо голубое. — Поэтому мы и решаем вместе. Я же не говорю: отдай и молчи. Я говорю: давай сделаем правильно.
Роза отрезала себе кусок торта. Торт был вкусный, и от этого становилось ещё обиднее. Вкусный торт, красивые слова, план «как правильно» — и всё это за счёт её единственной квартиры.
— Илья, — сказала она, — ты понимаешь, что это моя квартира? Она не «наша», не «семейная», не «временно пустующая». Это моё жильё. Я его не для того ремонтировала, чтобы потом продавать ради чужих планов.
— Почему чужих? — удивился он. — Это же мама.
— Твоя мама, — уточнила Роза.
Илья поморщился.
— Вот, — сказал он, — вот начинается. Делёжка. Моё-твоё. Мы ещё не поженились, а ты уже…
— А ты уже распорядился, — перебила Роза. — Прямо идеально для семейной жизни: один решает, второй соглашается.
Илья вздохнул и сделал вид, что терпит её капризы.
— Ладно. Давай по цифрам. — Он достал телефон и открыл заметки. — Квартира твоя сейчас стоит… ну, миллионов семь. Если продать быстро — шесть с половиной. Дом в Сочи можно найти за девять. Нам надо добрать два с половиной. Берём ипотеку. Платёж будет… ну, тысяч сорок пять. Потянем.
Роза посмотрела на него и неожиданно ясно представила: сорок пять тысяч каждый месяц — это не цифра. Это её отпуск, её новые ботинки, её стоматолог, её спокойствие. Это её жизнь, упакованная в банковский график.
— Потянем — это кто? — спросила она.
— Мы, — уверенно сказал Илья.
— А ты сейчас сколько платишь за свою машину? — тихо спросила Роза.
Илья замялся.
— Ну… двадцать восемь.
— И ещё ты даёшь маме? — продолжила Роза, потому что решила сегодня не играть в «мы всё понимаем без слов». — Сколько?
— Ну… по-разному.
Роза поставила вилку и сложила руки.
— Илья, я не против помогать твоей маме. Но я не готова продавать квартиру, чтобы вы вдвоём закрыли её мечту о Сочи. А потом мы снимали и брали ипотеку ещё раз — уже на нас. Это не «потянем». Это «потяну».
— Ты преувеличиваешь, — раздражённо сказал Илья. — У тебя зарплата нормальная.
Вот и всплыло. «У тебя зарплата нормальная». Это звучало не как комплимент, а как финансовый ресурс, который неправильно используется.
— У меня зарплата нормальная, потому что я не покупала машину в кредит, — спокойно сказала Роза. — И потому что я не строю планы на чужую недвижимость.
Илья резко отодвинул тарелку.
— То есть ты против моей мамы.
— Я против того, что ты называешь “семьёй” схему, где я теряю квартиру, а ты получаешь красивую картинку: мама счастлива, ты герой, а Роза… ну, Роза как-нибудь.
Илья встал.
— Ты просто жадная, — бросил он. — Все нормальные женщины…
Роза посмотрела на торт. На ровный срез. На крошки. И подумала: «Все нормальные женщины» — это, видимо, те, которые умеют улыбаться, когда их тихо вынимают из собственной жизни, как деньги из банкомата.
— Илья, — сказала она, — давай без “все нормальные”. Я конкретная. И квартира у меня конкретная.
Он ушёл в комнату и хлопнул дверью. Роза осталась на кухне. Кот запрыгнул на стул и уставился на торт с таким видом, будто тоже участвовал в обсуждении семейного бюджета.
— Ну что, — тихо сказала ему Роза, — похоже, у нас начинается взрослая жизнь.
Кот моргнул. Он был практик: если в доме пахнет напряжением, значит, скоро кто-то будет есть на нервной почве, а это шанс на лишний кусочек.
Стычки начались мелкие, бытовые, даже смешные — если смотреть со стороны. Но Роза не смотрела со стороны. Она была внутри, как в стиральной машине на режиме «деликатная стирка»: вроде не бьёт, но крутит так, что голова кружится.
Илья стал чаще оставаться у неё, хотя до этого они договорились: пока не поженились — живут каждый у себя, чтобы «не приедалось». Теперь он приходил с пакетом своих вещей: футболки, зарядки, носки, и эти носки начинали размножаться по квартире как отдельный вид живых существ.
— Ты бы их в корзину, — говорила Роза, находя носок в ванной.
— Да сейчас, — отвечал Илья. — Я потом.
«Потом» у него было абстрактным будущим, как пенсия. Все знают, что она должна быть, но никто не видел.
В субботу пришла Валентина Сергеевна. Не в гости — «забежать на минутку». У Валентины Сергеевны «минутка» включала чай, разговоры, оценку интерьера и лёгкий аудит холодильника.
— Ой, Розочка, — сказала она, снимая пальто, — у тебя в прихожей коврик тоненький. Надо плотнее, а то грязь. Я вот у подруги видела, такие хорошие…
Роза улыбнулась. Сдержанно. Она вообще умела улыбаться, когда хотелось закатить глаза. Это был навык взрослой женщины, воспитанной в стране, где улыбка — способ не начать войну.
— Спасибо, — сказала Роза, — я подумаю.
— Ты всё “подумаю”, — хмыкнула Валентина Сергеевна. — Так можно всю жизнь думать, а жить когда?
Роза хотела ответить: «Жить — это не значит покупать коврик по вашей рекомендации», — но промолчала.
Валентина Сергеевна прошла на кухню, села, огляделась.
— Чисто у тебя, — сказала она с таким тоном, будто ожидала увидеть апокалипсис. — Молодец. Хотя вот эта полка… я бы переставила. И вообще, шкафчики можно было светлее.
Роза кивнула. Ей вдруг стало интересно: если бы Валентина Сергеевна пришла в музей, она бы тоже сказала: «Ну, Моне неплохо, но я бы добавила света»?
Илья сидел рядом, пил чай и выглядел довольным. Ему, кажется, нравилось, что две женщины обсуждают его будущую жизнь. Он был как ребёнок, который принёс домой котёнка и радуется: «Смотрите, он наш». Только котёнок почему-то был Розиной квартирой.
— Мы тут с Илюшей смотрели дома в Сочи, — как бы между делом сказала Валентина Сергеевна. — Есть варианты. Один, правда, далеко от моря, но зато участок. Можно виноград посадить.
Роза посмотрела на её руки: ухоженные, с кольцами. Эти руки не держали перфоратор, когда Роза сверлила стену под полку. Не оттирали краску с пола. Не считали, хватает ли до зарплаты. Но планировали виноград.
— А вы не думали сначала купить что-то себе? — спросила Роза тихо. — Вам ведь тоже надо где-то жить. Сейчас вы снимаете?
Валентина Сергеевна рассмеялась.
— Розочка, ну что ты как маленькая. Молодым проще заработать. Я уже пожила. Мне надо спокойно. А вы… вы справитесь.
Роза снова услышала песню: «Вы справитесь». Она уже знала, чем она заканчивается. Она заканчивается тем, что кто-то справляется один, а остальные гордятся его силой.
После ухода Валентины Сергеевны Илья был на подъёме.
— Видишь, всё нормально, — сказал он. — Мама не требует дворец. Ей домик.
Роза вытирала стол. На скатерти остались пятна от варенья — Валентина Сергеевна принесла банку, открыла, и, конечно, капнула. Мелочь, но Роза почему-то подумала: «Вот так и будет — всё время капать, а вытирать мне».
— Илья, — сказала она, — мне не нравится, что вы с мамой обсуждаете продажу моей квартиры как готовое дело.
— Потому что ты всё усложняешь, — устало сказал Илья. — Ты могла бы просто довериться.
Роза усмехнулась про себя. «Довериться» — это прекрасное слово. Особенно когда доверие предлагают как замену документам и здравому смыслу.
— Я доверяю, — сказала она. — Но доверие не отменяет границы.
— Какие ещё границы? — Илья посмотрел на неё с раздражением. — Мы же семья.
Роза почувствовала, как в ней поднимается упрямство. Не злость — злость быстро сгорает. А именно упрямство, тяжёлое, как чугунная сковородка.
— Пока нет, — сказала она. — Мы пока жених и невеста. И даже если будем семьёй — квартира останется моей, если я так решу.
Илья замолчал. Потом выдал:
— Тогда заключим брачный договор. Чтобы всё по-честному.
Роза чуть не рассмеялась. «Чтобы всё по-честному» в исполнении Ильи звучало так: «чтобы ты официально подтвердила, что я могу распоряжаться твоим, но это будет называться честно».
— Хорошо, — сказала она неожиданно для себя. — Давай. Брачный договор — отличная идея.
Илья оживился.
— Вот! — сказал он. — Я же говорил, ты умная.
Роза кивнула. Внутри у неё щёлкнуло. Она решила: раз уж разговор пошёл в сторону бумаги, то будет бумага. Настоящая. Не «на словах». И пусть потом кто угодно обижается.
На следующей неделе Роза пошла к юристу. Не потому что она любила конфликты. Она любила, когда всё ясно. У неё в квартире даже банки с крупой стояли с наклейками. Не из эстетики — из нервов.
Юрист, молодая женщина с усталым лицом, выслушала её и сказала:
— Ваша добрачная квартира — это ваша личная собственность. Продать её можно только с вашего согласия. Но важно другое: если вы продадите и деньги уйдут на покупку недвижимости для матери мужа, вы юридически можете остаться ни с чем. Это будет подарок, если не оформить доли и обязательства.
Роза кивнула. «Остаться ни с чем» — это звучало не как страшилка. Это звучало как сценарий, который уже начали репетировать без неё.
— Что вы хотите? — спросила юрист.
Роза задумалась. Она хотела спокойствия. Хотела, чтобы её не ставили перед фактом. Хотела, чтобы «мы» означало двоих, а не трёх, где третья — главная.
— Я хочу, чтобы квартира осталась моей, — сказала Роза. — И чтобы любые крупные финансовые решения принимались совместно. И чтобы… если мы берём ипотеку, то это ипотека на нас, а не на его маму.
Юрист кивнула и предложила варианты. Роза вышла оттуда с ощущением, что у неё появился план, а не только эмоции.
По дороге домой она зашла в магазин. Купила гречку, молоко, упаковку губок. На кассе подумала: «Вот это — совместная жизнь. Не Сочи. А губки. Кто покупает, кто тратит, кто считает». И улыбнулась самой себе. Мудрость, как правило, живёт не в книгах, а в чековой ленте.
Илья воспринял её инициативу странно.
— Ты что, мне не доверяешь? — спросил он вечером, когда она показала ему черновик условий.
На столе стояла кастрюля с супом. Суп был обычный, недорогой, «на два дня». Роза любила готовить так, чтобы не стоять у плиты ежедневно. Это был её маленький способ экономить время и нервы. И вот теперь эти нервы снова требовали оплаты.
— Я доверяю, — сказала она. — Но я хочу ясности. Мы же взрослые.
— Тут написано, что квартира полностью твоя, — нахмурился Илья.
— Потому что она моя, — спокойно ответила Роза.
— А как же семья? — не сдавался он.
— Семья — это не когда один приносит квартиру, а второй приносит лозунги, — сказала Роза. И тут же подумала: «Ой, Роза, аккуратнее. Сейчас будет обида века».
Илья встал, прошёлся по кухне и вдруг сказал:
— Мама не заслужила такого отношения.
— Я к твоей маме нормально отношусь, — сказала Роза. — Я к плану отношусь плохо.
— Это одно и то же! — вспылил он. — Ты просто не хочешь ей помочь.
Роза посмотрела на него и подумала: «Вот оно. Как только ты не отдаёшь своё — ты плохая. Удобно». Она почувствовала усталость. Не от Ильи даже — от этой схемы, которая повторяется у многих: женщина должна быть удобной, иначе её называют жадной.
— Илья, — сказала она, — а давай так: если твоя мама хочет дом в Сочи, вы можете купить ей дом в Сочи. Ты, она, кто угодно. Но не за счёт моей квартиры.
— Тогда свадьба под вопросом, — резко сказал Илья.
Вот так. Суп остывает, губки лежат в пакете, кот ходит по коридору, а семейное счастье превращается в торг.
Роза вдруг почувствовала странное облегчение. Как будто в комнате открыли окно. Холодно, но свежо.
— Хорошо, — сказала она. — Пусть будет под вопросом.
Илья замер. Он явно ожидал, что она испугается. Что начнёт уговаривать. Что скажет: «Ладно, давай попробуем». Но Роза больше не хотела пробовать жить в схеме, где её безопасность — это чей-то ресурс.
— Ты серьёзно? — спросил он.
— Да, — ответила Роза. — Я серьёзно.
Дальше началась самая неприятная часть: бытовая война без танков, но с посудой и словами.
Илья перестал покупать продукты. Раньше он хотя бы иногда приносил что-то «к чаю» или мясо на выходные. Теперь он приходил и открывал холодильник с видом проверяющего, который ищет, к чему придраться.
— Ты опять купила этот сыр? — говорил он. — Он дорогой.
Роза смотрела на него и думала: «Сыр дорогой. Дом в Сочи — нормально». И молчала, потому что спорить о сыре, когда у вас спор о квартире — это как лечить перелом пластырем.
Он стал оставлять свои вещи демонстративно. Куртка на стуле, обувь посреди коридора, чашка в комнате. Словно говорил: «Это тоже моя территория». Роза поднимала, убирала, но внутри всё больше росло ощущение: её дом превращается в поле, где она обязана уступать.
В один из вечеров позвонила Валентина Сергеевна и сказала:
— Роза, ты не обижайся на Илюшу. Он переживает. Он просто хочет, чтобы у нас всё было по-человечески.
«По-человечески» — ещё одно универсальное слово. Им прикрывают всё, что не хочется называть прямо.
— Валентина Сергеевна, — сказала Роза, — по-человечески — это когда меня спрашивают, а не ставят перед фактом.
— Ну что ты, — вздохнула Валентина Сергеевна, — сейчас все такие самостоятельные… А семья — это когда надо уступать.
Роза прижала телефон к уху и посмотрела на свою кухню. На столе лежала квитанция за коммуналку. На батарее сушились носки Ильи. В раковине стояла сковорода, которую он «потом» помоет.
Она вдруг ясно увидела: уступать — это когда два человека двигаются навстречу. А не когда один сдаёт позиции, а второй их занимает.
— Я уже уступала, — сказала Роза спокойно. — Дальше — некуда.
— Ой, — сказала Валентина Сергеевна, и в её голосе появилась холодная нотка. — Ну смотри сама. Только потом не жалуйся, что осталась одна.
Роза отключила телефон. Вот он, старый добрый аргумент. «Останешься одна». Как будто быть одной — это хуже, чем быть в браке, где тебя считают банкоматом.
Она подошла к окну и задумалась: сколько женщин соглашаются на то, что им не подходит, только потому что боятся одиночества? И сколько потом платят за этот страх каждый день — нервами, деньгами, здоровьем?
Кот прыгнул на подоконник и ткнулся ей в руку. Роза погладила его и тихо сказала:
— Мы не одни. Мы вдвоём. И нам, между прочим, ипотеку на Сочи никто не предлагает.
Поворот случился в воскресенье. Илья ушёл «по делам» и вернулся с папкой. Он выглядел торжественно.
— Я всё устроил, — сказал он. — Нашёл риэлтора. Завтра встреча. Он оценит квартиру. И будем выставлять.
Роза смотрела на папку и думала: «Вот так и делаются большие предательства — с папкой и уверенным лицом». Внутри у неё сначала всё сжалось, а потом стало ровно. Странно, но страх ушёл. Осталась ясность.
— Ты что, не понял? — спросила она тихо. — Я не продаю квартиру.
— Мы обсуждали, — сказал Илья. — Ты просто упрямишься. Я решил помочь тебе не бояться.
Роза даже улыбнулась. В этом было что-то почти комическое: мужчина решил «помочь ей не бояться» и для этого начал распоряжаться её собственностью.
— Илья, — сказала она, — собирай вещи.
Он не сразу понял.
— Что?
— Собирай вещи, — повторила Роза. — Ты здесь больше не живёшь. И сегодня же.
Илья засмеялся, но нервно.
— Ты меня выгоняешь? — спросил он, будто она предложила ему стать космонавтом.
— Да, — сказала Роза. — Я тебя выгоняю. Потому что ты не слышишь. Потому что ты принёс папку, а не разговор. Потому что ты уже живёшь так, будто я твой проект.
— Да ты… — Илья шагнул ближе. — Ты пожалеешь. Ты просто испортила всё. Мы могли быть семьёй!
— Семья не начинается с продажи моей квартиры, — сказала Роза. — Семья начинается с уважения.
Илья замолчал. Потом прошёл в комнату и начал собирать вещи с демонстративной резкостью: шкаф хлопнул, пакет зашуршал, зарядки исчезли. Он двигался быстро, как человек, который хочет наказать её своим уходом.
Роза стояла в коридоре и смотрела. Ей было неприятно, больно, обидно — всё сразу. Но при этом у неё внутри было чувство, будто она наконец-то поставила дверь на место. Не физическую. Внутреннюю.
— Мама была права, — бросил Илья, выходя. — Ты думаешь только о себе.
Роза кивнула.
— Да, — сказала она. — Потому что кто-то должен думать обо мне. А вы с мамой заняты Сочи.
Он хотел что-то сказать ещё, но передумал. Дверь закрылась. Не с драматическим эффектом, а просто закрылась. Обычная дверь в обычной квартире. Иногда этого достаточно, чтобы жизнь снова стала твоей.
Ночью Роза не спала. Не потому что страдала и рвала на себе волосы. Она просто лежала и слушала тишину. В тишине было слышно, как работает холодильник, как капает вода из крана — кран надо будет подкрутить, и как кот ходит по квартире, проверяя, не вернулся ли шумный человек.
Роза думала о свадьбе. Платье было заказано, аванс внесён. Ресторан забронирован. Список гостей составлен. Она уже купила новые туфли, которые сейчас стояли в коробке и выглядели слегка укоризненно: мол, «мы-то готовы, а ты что устроила».
Но больше всего Роза думала о своей квартире. О том, как она в неё въезжала после ремонта: с двумя пакетами вещей, с усталостью и с радостью. О том, как она впервые спала на матрасе на полу и чувствовала счастье, потому что это было её место. Её территория. Её маленькая крепость в мире, где всё дорожает и всё пытается тебя прогнуть.
Она вдруг поняла: если бы она согласилась, то каждый раз, когда возникала бы проблема, её бы решали одним способом — за счёт Розы. Деньги? Роза. Жильё? Роза. Уступить? Роза. Потому что она «сильная». А сильным, как известно, не положено жаловаться.
Утром Роза встала, сварила себе кофе и впервые за долгое время почувствовала, что воздух в квартире стал легче. Да, больно. Да, неприятно. Но легче.
Она достала телефон и начала отменять. Сначала — салон, потом — ресторан. Разговоры были разные: кто-то сочувствовал, кто-то сухо спрашивал про возврат, кто-то пытался «помирить». Роза отвечала ровно. Без истерики. В её голосе была та самая кухонная философия: жизнь не кино, здесь никто не обязан умирать красиво. Здесь надо просто жить дальше.
С платьем вышло смешно: аванс не вернули. Роза могла бы ругаться, но у неё не было сил. Она подумала: «Ладно. Это мой налог на своевременное прозрение». У каждого своя цена за уроки. У неё — аванс и туфли.
Через неделю Илья пришёл снова. Без папки. С букетом. С лицом человека, который репетировал речь.
— Роза, — сказал он, — давай поговорим.
Она открыла дверь, но не пригласила его пройти. Стояла в проёме, держась за ручку. Это было не демонстративно — просто удобно: если разговор пойдёт не туда, дверь закроется быстро.
— Говори, — сказала Роза.
— Я погорячился, — начал Илья. — Мама тоже… ну, ты понимаешь. Она эмоциональная. Но мы же любим друг друга.
Роза молчала. Ей хотелось спросить: «А любовь — это когда ты хотел продать мою квартиру?» Но она уже знала ответ.
— Я готов на компромисс, — сказал Илья. — Давай не дом, а небольшую квартиру в Сочи. Подешевле. И не сразу. Можно через год.
Роза усмехнулась. Компромисс по-ильински выглядел так: вместо того чтобы забрать у неё всё сразу, забрать чуть позже и чуть дешевле.
— Илья, — сказала она, — ты всё ещё не понял. Вопрос не в размере недвижимости. Вопрос в том, что ты считаешь нормальным распоряжаться моим.
— Да я же для семьи! — вспыхнул он.
— Вот именно, — сказала Роза. — Для семьи, в которой главным человеком почему-то всегда будет твоя мама. А я — ресурс.
Илья побледнел.
— Ты всё переворачиваешь.
— Нет, — сказала Роза. — Я просто называю вещи своими именами.
Он молчал. Потом вдруг сказал тише:
— Я без тебя не хочу.
Роза посмотрела на букет. Цветы были хорошие. Но цветы — это не уважение. Цветы не отменяют папку.
— Илья, — сказала Роза, — я не запрещаю тебе заботиться о маме. Заботься. Но без меня. И без моей квартиры.
Она закрыла дверь. Не резко. Просто закрыла.
И впервые за много дней она почувствовала не злость, не обиду, а спокойствие. Тихое, взрослое. Такое, как бывает, когда ты наконец перестаёшь спорить с реальностью и начинаешь жить по своим правилам.
Валентина Сергеевна пыталась ещё пару раз «вразумить» Розу. Писала сообщения: то мягкие, то колючие. В одном было: «Я думала, ты умнее». В другом: «Илья страдает». В третьем: «А ты не боишься одна остаться?»
Роза читала и не отвечала. Она не хотела участвовать в спектакле «виноватая женщина». Она уже заплатила за билет авансом за платье — хватит.
Жизнь постепенно возвращалась в обычное русло. Утром — работа. Вечером — магазин, ужин, стирка. Кот, как всегда, требовал внимания и выглядел так, будто именно он оплатил коммуналку. Роза подкрутила кран, заменила лампочку в коридоре, наконец отмыла ту самую форму из духовки. Маленькие дела, которые вдруг снова стали приятными: ты делаешь их в своём доме и для себя, а не для чьего-то плана.
Однажды она встретила подругу, и та спросила:
— Ну как ты? Не жалеешь?
Роза подумала. Пожалеть можно о многом: о потраченном времени, о деньгах, о надеждах. Но сожаление — штука хитрая. Оно любит подсовывать альтернативную реальность: «А вдруг бы всё наладилось?» А Роза уже знала: наладилось бы ровно так, как удобно Илье и Валентине Сергеевне.
— Жалею, — честно сказала Роза. — О туфлях. Красивые. Теперь лежат.
Подруга рассмеялась.
— А остальное?
Роза пожала плечами.
— Остальное… я рада, что это случилось до свадьбы. Потому что после было бы сложнее. И дороже.
Подруга кивнула. Взрослые женщины понимают слово «дороже» шире, чем «про деньги». Дороже — это про нервы, про здоровье, про жизнь, которая утекает на чужие сценарии.
Через пару месяцев Роза получила письмо от банка — предложение по ипотеке с «выгодной ставкой». Она посмотрела и усмехнулась. Банки всегда появляются рядом, когда в жизни происходит что-то важное. Как будто они чувствуют: человек либо строит, либо ломает — в обоих случаях ему нужны деньги.
Роза удалила письмо. Ей не нужна была ипотека на чужую мечту. Ей нужна была её маленькая квартира, её тишина, её границы.
Иногда, конечно, накатывало. Не про Илью даже, а про сам факт: хотелось обычного семейного тепла, общего смеха, планов на отпуск. Хотелось быть не только сильной, но и любимой без условий.
Но потом Роза шла на кухню, ставила чайник, смотрела на квитанции, на чистую раковину, на спокойно спящего кота и думала: «Любовь — штука хорошая. Но если она требует продать твою квартиру ради чужого Сочи, то это не любовь. Это распродажа».
И ей становилось легче.
Жизнь, как ни странно, не наказала её одиночеством. Она просто стала тише. А тишина — это тоже роскошь. Особенно когда её никто не пытается обменять на домик у моря.