Я стояла посреди двора, увязнув дорогим замшевым ботинком в размокшей глине, и чувствовала, как внутри закипает брезгливость. Вокруг пахло мокрой псиной, дымом и чем-то кислым. Это была не пасторальная картинка из буклета для туристов, а тяжелая, грязная реальность.
— Ну, здравствуй, Лена. Выросла, — дядя Федор вытер ладонь о штанину, прежде чем протянуть мне руку. Ладонь была шершавой, как наждак.
Я брезгливо коснулась его пальцев.
— Здравствуйте. Чемодан аккуратнее, там техника.
Я приехала на Алтай не от большой любви. В Берлине у меня была карьера финансового аудитора, лофт в Митте и четкое расписание жизни на пять лет вперед. Сюда меня принесло любопытство, смешанное с чувством превосходства. Я хотела увидеть тот самый «крах глубинки», о котором писали в блогах, убедиться, что семнадцать лет назад не зря сбежала из этой страны, и вернуться обратно, гордясь своим европейским выбором.
В доме пахло щами и старым деревом. Тетя Нина, маленькая, шустрая женщина в выцветшем платке, уже метала на стол.
— Садись, Леночка. Устала с дороги? Щи вчерашние, настоялись. Сало свежее, Степка кабанчика на днях... того.
Меня передернуло.
— Я не ем мясо. И жирное тоже. У меня строгий протокол питания. И вода мне нужна бутилированная. У вас есть доставка?
Дядя Федор хмыкнул, отламывая ломоть черного хлеба.
— Доставка у нас, Лена, ведрами из колодца. А протокол твой... Ну, посиди пустая, авось поумнеешь.
За столом сидел их сын, мой троюродный брат Степан. Молчаливый, с тяжелым взглядом исподлобья. Он работал егерем.
Я не выдержала тишины и решила сразу расставить точки над «i».
— Зря вы так на меня смотрите. Я помочь хочу. Рассказать, как можно жить по-человечески. А то смотришь на все это... Разруха. Дороги нет, удобства на улице. «Вы тут не живете, а выживаете!» — вырвалось у меня.
Федор медленно опустил ложку. В горнице повисла звенящая тишина. Даже ходики на стене, казалось, замерли.
— Выживают, девка, крысы в подвале, — тихо сказал он. — А мы на своей земле стоим. Трудимся. Детей растим. А то, что унитаз не золотой — так не в нем счастье.
— В нем комфорт! — парировала я. — Вы просто привыкли к нищете в этой вашей России.
Степан резко встал из-за стола, грохнув табуреткой.
— Пошли, немка. Покажу тебе нашу «нищету». Завтра на заимку поедем. Проверишь свои протоколы на прочность.
Утро началось не с кофе, а с головной боли от духоты. Окна они не открывали — «тепло берегли».
Я надела лучшую экипировку: мембранную куртку, трекинговые ботинки за шестьсот евро. Степан был в старом камуфляже и резиновых сапогах.
— Обувка у тебя хлипкая, — бросил он. — Голеностоп не держит.
— Это Salomon, Степа. Тебе на такие три зарплаты копить.
Мы шли в гору часа четыре. Красота вокруг была дикая, пугающая. Кедры стояли стеной, шумела горная река. Я пыталась не отставать, но дыхание сбивалось. Степан шел легко, будто прогуливался.
— Привал, — скомандовал он у ручья.
Я достала телефон. Связи не было.
— Дикость, — пробормотала я, залезая на крупный валун ради эффектного селфи. — Даже сеть не ловит.
Камень был влажным от мха.
Секунда — и нога поехала. Я нелепо взмахнула руками и рухнула вниз, в расщелину между валунами.
Хруст был слышен, кажется, даже в Барнауле.
— А-а-а! — крик разрезал тишину тайги.
Боль была такая, будто ногу сунули в мясорубку. В глазах потемнело, к горлу подкатила тошнота.
Степан оказался рядом мгновенно. Его лицо, еще минуту назад насмешливое, стало предельно собранным. Он быстро, но аккуратно ощупал лодыжку. Я выла и кусала губы.
— Связки порвала. Сильно. Встать сможешь?
Я попыталась опереться на ногу и снова взвыла.
— Больно! Вызывай спасателей! Вертолет!
Он посмотрел на меня как на умалишенную.
— Какой вертолет, Лена? Тут до ближайшей вышки связи тридцать верст. И туча идет. Гроза будет.
Он развернулся ко мне спиной и присел.
— Обхватывай шею. Живо.
— Я не полезу! Я грязная... Я тяжелая!
— Жить хочешь — полезешь.
Обратный путь стал моим личным адом. Я висела на спине брата, чувствуя, как его рубашка насквозь промокла от пота. Он тащил меня, взрослую женщину, по камням, через бурелом. Он хрипел, спотыкался, но не останавливался.
Моя гордость, мои Salomon, мой статус — все это не стоило здесь ничего. Значение имела только спина Степана и его жилы, натянутые как канаты.
Дома тетя Нина не стала читать морали. Увидев мою распухшую, синюю ногу, она молча принесла таз с каким-то пахучим варевом.
— Зверобой да кора дубовая. Терпи, дочка.
Она обкладывала ногу травами, шептала что-то, а я лежала, стуча зубами от озноба, и чувствовала себя маленькой и беспомощной.
— Простите, — прошептала я. — Я обуза.
— Дура ты, — беззлобно ответила Нина. — Свои не бывают обузой. Спи.
Два дня я лежала пластом. А на третий пришла настоящая беда.
Лето выдалось сухим, тайга стояла как порох. Ветер принес запах гари еще в обед, а к вечеру небо на востоке окрасилось в жуткий багровый цвет.
Дядя Федор влетел в избу, не разуваясь.
— Верховой идет! Ветер на деревню повернул! Степка, заводи помпу, мужиков собирай!
Я видела когда лес объят огнем по телевизору. Но реальность оказалась страшнее любого кино. Гул стоял такой, будто приближался товарный поезд. Пепел падал с неба крупными серыми хлопьями, засыпая подоконник.
В избу вбежала тетя Нина. Руки трясутся, но глаза сухие, жесткие.
— Лена, собирайся. Уходить надо. Огонь хребет перевалил.
— Куда? Я не дойду! — паника накрыла меня ледяной волной. — Я не могу идти!
Нина начала кидать в сумку вещи. Не деньги, не технику. Она хватала документы и старый фотоальбом в бархатной обложке.
— Дойдешь. До реки ползти будем, если надо. Там вода, там пересидим.
Она подошла ко мне, подставила плечо.
— Вставай!
— Брось меня! — закричала я, отталкивая её. — Беги сама! Ты старая, тебе тяжело! Спасайся!
Нина вдруг схватила меня за грудки и встряхнула так, что клацнули зубы.
— Заткнись! У нас не бросают! Слышишь? Я перед матерью твоей покойной что скажу? Что племянницу в печке оставила? Вставай, кому сказала!
Мы вышли в ад. Жар бил в лицо, дышать было нечем. Я опиралась на палку и на плечо этой маленькой женщины, которую еще вчера считала «отсталой деревенщиной». Она тащила меня, шептала молитвы и материлась на кочки.
Вокруг бежали люди. Кто-то вел корову, кто-то тащил узлы. Никто не толкался, мужики помогали старикам.
Когда мы спустились к реке, я упала на гальку. Сил не было. Нина накрыла меня мокрым брезентом.
— Сиди тут. В воду не лезь, пока не припечет, застудишься.
Она села рядом, обняла меня. Я уткнулась лицом в её пахнущую дымом и потом кофту и разрыдалась. Я целовала её шершавые, грубые руки и шептала:
— Тетя Нина, не уходи... Не бросай меня...
— Куда ж я денусь, дуреха. Тут я.
Всю ночь мы смотрели, как на том берегу, где осталась деревня, мечутся фигурки людей. Федор, Степан и другие мужики с лопатами и ранцами пытались отсечь огонь. Они шли прямо на стену пламени. Без спецкостюмов, в простых робах. За свои дома. За свои корни.
Я смотрела на это и понимала: моя берлинская квартира, мои акции, мой «успешный успех» — это пыль. Вот это — настоящее. Когда ты стоишь плечом к плечу против стихии и не отступаешь.
К утру ветер сменился. Огонь ушел в сторону ущелья, не дойдя до крайних домов сотню метров.
Когда Степан и Федор спустились к реке, они были черными от сажи. Только зубы и белки глаз сверкали.
Я, забыв про больную ногу, поползла к ним.
— Живые... Господи, живые!
Федор устало опустился на песок, достал папиросу дрожащими пальцами.
— Пронесло. Матерь Божья отвела.
Я смотрела на них и чувствовала, как внутри меня рушится та ледяная стена, которую я строила годами. Я больше не была Catherine. Я была Леной, частью этого рода, этой безумной и великой силы.
Уезжала я через неделю. Нога заживала — отеки спали, я могла хромать с тростью.
Федор грузил мой чемодан в машину.
— Ты зла не держи, Лена. Жизнь у нас суровая, но уж какая есть.
— Дядя Федор, — я перехватила его руку. — У вас жизнь настоящая. Это у нас... пластиковая.
В аэропорту Берлина меня встретила привычная стерильность. Люди, уткнувшиеся в смартфоны, вежливые резиновые улыбки. Меня тошнило от этого комфорта.
Я села в такси и назвала адрес не своего лофта, а пансионата «Зеленая роща», где жил мой отец. Я платила за него три тысячи евро в месяц и считала, что выполнила дочерний долг.
Я ворвалась в холл.
— Фрау Мюллер! — администраторша выбежала из-за стойки. — Вы не можете пройти, сейчас тихий час! Нужна запись!
Я посмотрела на нее взглядом тети Нины. Тяжелым, спокойным взглядом человека, который видел, как горит тайга.
— Отойдите. Я забираю отца.
— Это нарушение контракта! Мы вызовем полицию!
— Вызывайте. А пока они едут, я соберу его вещи.
Я открыла дверь палаты. Отец сидел в кресле и смотрел в окно на серую стену соседнего корпуса. Он был чистый, ухоженный и абсолютно мертвый внутри.
— Папа?
Он медленно повернул голову. В его глазах было удивление.
— Лена? Ты почему здесь?
— Собирайся, пап. Мы едем домой.
— Куда домой? — он растерянно заморгал. — В квартиру?
— Нет. Мы поедем на Алтай. Там Федор баню новую ставит. Там Степан. Там... наши.
Он молчал минуту. А потом его губы дрогнули в улыбке — первой живой улыбке за последние пять лет.
— На Алтай... Там сейчас кедр цветет?
— Цветет, пап. И хариус в реке идет. Собирайся.
Мы вышли из пансионата под возмущенные крики персонала. Шел мелкий дождь. Отец крепко держал меня за руку, опираясь на свою трость, а я на свою. Мы были два инвалида, сбежавшие из золотой клетки.
В кармане моей куртки лежал мешочек с кедровыми орехами, который дал мне на прощание Степан. Я сжала его в кулаке. Это был мой якорь. Мой корень. Теперь я точно знала: пока мы держимся друг за друга, никакой огонь нас не возьмет.
Если история тронула вас, поставьте лайк и подпишитесь. Пишу о том, о чем принято молчать.