Если встать на Смоленском кладбище у старой часовни из красного кирпича, особенно в серый питерский день, когда низкое небо давит на плечи, а с Невы тянет сырой ветер, может показаться, что сам город здесь дышит иначе. Не парадным блеском дворцов, а тихим, согревающим изнутри светом. Этот свет идет от памяти об одной женщине. Ее судьба не вписана в учебники войн и реформ, но она вписана в тысячу частных, личных историй — в тех, кто просил и получал, кто отчаивался и находил утешение. Ее звали Ксения. Попробуем отойти от сухих сводок и шаблонных фраз и увидеть ту жизнь, какой она, возможно, была. Не святую с иконы сразу, а человека. Девушку, жену, вдову. Петербурженку.
Часть первая: Мир, который рухнул за один день
Представьте себе Петербург середины XVIII века. Еще не гранитные набережные, еще много дерева и грязи, но уже столица, полная надежд и амбиций. Где-то на Петербургской стороне, на улице, названной в честь полковника Андрея Федоровича Петрова, стоит добротный дом. В таких жили семьи не первых вельмож, но людей с положением, со связями при дворе императрицы Елизаветы. В таком доме жила Ксения Григорьевна. Мы не знаем, как она выглядела. Вряд ли портреты были в обычае у таких семей. Но можно вообразить молодую женщину с спокойным, умным лицом, занятую хозяйством, ожидающую мужа со службы.
Ее муж, Андрей Федорович, служил придворным певчим, а позже, по некоторым сведениям, получил чин полковника. Говорили, он был человеком редкой душевной доброты и глубокой веры. Не показной, а настоящей. Они ходили молиться в церковь апостола Матфея, что на их приходе. Летом там было хорошо, а зимой, говорят, было так холодно, что замерзало церковное вино. Но они шли. Вместе. Была ли их жизнь идеальной? Наверное, в ней были и мелкие ссоры, и тревоги о будущем, и радости от удачно прожитого дня. Обычная человеческая жизнь, выстроенная на двух китах: взаимной привязанности и общей вере.
И вот этот мир, такой прочный и надежный, рассыпался в одночасье. Андрей Федорович умер. Не в бою, не на параде — он умер, возможно, от внезапной болезни, возможно, от горячки. Важнее другое: предание гласит, что он умер скоропостижно, без предсмертного покаяния и причастия. Для человека той эпохи, жившего с ощущением вечности, это была не просто потеря любимого. Это была катастрофа души. Страшная мысль: твой самый близкий человек, хороший, добрый, может быть, не успокоился, не предстал перед Богом готовым. Где он теперь? Что с его душой?
Представьте себе горе Ксении. Ей было двадцать шесть. Весь ее завтрашний день, все планы, все «мы» — рухнули. Родные, наверное, суетились вокруг, предлагали помощь, советовали «взять себя в руки», подыскивали варианты будущего — может, к родне уехать, может, снова замуж когда-нисядет. А она сидела в их тихом доме, и в голове у нее стучала одна невыносимая мысль: «Его душа в тревоге. Я не могу оставить его одного в этом. Я должна что-то сделать».
И она сделала то, что навсегда отделило ее от прежней жизни и от понимания обывателей. На похороны она надела его одежду. Камзол, кафтан, штаны. Вышла к людям в лице мужа. И сказала странную, пугающую вещь: «Не плачьте по Андрею Федоровичу. Он жив. А умерла его супруга Ксения. Вот я и есть Андрей Федорович».
Что это было? Помутнение рассудка от горя? Возможно, так подумали все. Но если вглядеться глубже — это был акт величайшей любви и мистического самоотречения. Она как бы говорила: «Твоя жизнь, твое имя, твоя судьба — не завершены. Я возьму их на себя. Я буду жить за тебя. Я буду молиться, страдать, просить милости у Бога — твоим именем. Чтобы твой путь на Небесах был светлым». Это был ее обет. Ее безумная, прекрасная, страшная жертва.
Родственники мужа, услышав о ее намерениях раздать все имущество, пришли в ужас. Состояние-то немалое! Началась тяжба. Они подали прошение, умоляя власти признать вдову безумной и взять опеку над ее делами. Сохранились сведения, что чиновники приезжали, допрашивали Ксению. И, к изумлению всех, она предстала перед ними в здравом уме и твердой памяти. Спокойная, ясно излагающая свои мысли. Да, она хочет раздать все. Нет, ее не принуждают. Это ее решение. Дом она подарила своей знакомой, Прасковье Антоновой. Протокол был составлен, решение признано законным. Двери прежней жизни захлопнулись навсегда.
Часть вторая: Странствие. Город как монастырь
И вот она вышла на улицы Петербурга. Маленькая фигурка в поношенном, выцветшем военном камзоле, который со временем сменился на лоскутное одеяние из красной и зеленой материи — цвета армейского мундира. Она стала частью городского пейзажа. Сначала над ней смеялись. Уличные мальчишки, для которых любое отклонение от нормы — повод для травли, бежали за ней, кричали: «Андрей Федорович в юбке!» Швыряли комьями грязи, иногда камнями. Она не отвечала злом. Она шла, погруженная в себя, в свою молитву, в свой долг.
Куда она шла? У нее не было маршрута. Но были места силы. Днем она могла бродить по рынкам, по бедным кварталам Петроградской стороны. А ночью она уходила за город, в поля, что там, где теперь проспекты. Зачем? Люди шептались: «Безумие. Ночами на холоде шляется». А она, возможно, думала иначе. Вот монолог, который мог бы звучать в ее голове: «Здесь, среди этих домов, столько суеты. Столько злобы, сплетен, пустых слов. Мне тяжело дышать. А там, в поле, тишина. Только ветер и звезды. Там проще услышать Бога. Там проще крикнуть ему о нем, об Андрее. Там я кладу поклоны на все четыре стороны — за весь наш город, за всех его жителей, за всех, кто, как и я, страдает». Ночное поле стало ее скитом, ее кельей под открытым небом.
Ее не бранили долго. Петербург — город практичный. И очень скоро заметили странную закономерность. Если «Андрей Федорович» зайдет в лавку и возьмет, скажем, краюху хлеба или огурец — торговля у лавочника в тот день пойдет бойко. Если она сядет на облучок извозчика — у того обязательно найдутся щедрые седоки. Городская молва — самый быстрый телеграф. Из осмеянной юродивой она постепенно превращалась в талисман, в вестника удачи. К ней стали относиться с суеверным почтением. Торговцы наперебой звали ее: «Андрей Федорович, пожалуйте, угоститесь!» Это была уже не жалость, а некое интуитивное признание: этот человек — не от мира сего, с ним связано что-то хорошее.
Но ее сила была не в «приношении удачи». Ее сила была в поразительной прозорливости. Она видела людей насквозь. И говорила им не то, что они хотели слышать, а то, что им было нужно услышать. Ее слова были как ключи, отпирающие потаенные двери в жизни людей.
Вот один случай, который передавали из уст в уста. Приходит она как-то к той самой Прасковье Антоновой, которой когда-то подарила дом. Та живет уже спокойно, хозяйство в порядке. А Ксения с порога говорит ей странную вещь: «Вот ты тут самовар ставишь, пироги печешь, а Бог тебе сына послал, а ты и не идешь его взять. Беги, беги сейчас на Смоленское кладбище, там твой сын ждет!» Прасковья опешила. Какой сын? Детей у нее с мужем не было. Но тон был такой, что не ослушаешься. Побежала. А у кладбища — толпа, суета. Оказалось, извозчик сбил беременную женщину. Та успела родить живого младенца и умерла. Ребенок сирота, родни не найдено. Прасковья, вспомнив слова Ксении, не раздумывая, взяла мальчика на руки. Он вырос, стал ей опорой. Разве это не чудо? Не указание свыше?
А другой раз она протянула на улице одной знакомой женщине медную копейку, пятак. «На, возьми царя на коне». Женщина удивилась: зачем? Но взяла. А Ксения добавила: «Потухнет». Женщина вернулась домой, а там — настоящий пожар, загорелась пристройка. В панике она металась, и вдруг рука нащупала в кармане тот самый пятак. Вспомнила: «Потухнет». И будто сила ее покинула, она села на землю и просто смотрела, как соседи и домочадцы тушат огонь. И потушили. Чудесным образом огонь не перекинулся на главный дом. Монета с царем — Георгием Победоносцем — стала для нее знаком спасения. Было ли это предвидением или силой внушенной веры? Неважно. Это работало.
Еще одна история — о стройке. На Васильевском острове возводили каменную церковь Смоленской иконы Божией Матери. Работа кипела днем, а ночью затихала. Сторожа начали замечать, что по утрам на верхних ярусах лесов появляются аккуратно сложенные кирпичи, которых там вечером не было. Решили выследить. И в одну из лунных ночей увидели: маленькая, тщедушная фигурка в темноте таскает кирпичи по шатким мосткам. Это была Ксения. Она ничего не говорила. Просто молча, ночь за ночью, помогала строить Дом Божий. Не для славы, не по послушанию — по велению сердца. Она строила храм в прямом смысле, продолжая строить его в сердцах людей.
Часть третья: Уход и бессмертие памяти
Прожила она в таком подвиге долгих сорок пять лет. Сменились императоры, отгремели войны, город рос и менялся. А она оставалась его неизменной, странной, родной частью. Ее знали все — от вельможи до последнего нищего. Умерла она тихо, около 1803 года (точная дата — еще одна тайна). Нашли ее на том самом Смоленском кладбище, сидящей под деревом, как будто присела отдохнуть и уснула навеки. Ей было за семьдесят. По меркам того времени — глубокая старость. Пройти полвека по улицам в лохмотьях, ночуя в поле… Это не только духовный подвиг, но и невероятное здоровье, данное свыше.
Ее похоронили там же, на Смоленском. И почти сразу началось. К ее могиле потянулись люди. Не по указу сверху, а по зову сердца. Шли с простыми, самыми насущными просьбами: исцели больного ребенка, помоги мужу найти работу, примири поссорившихся супругов. И — о чудо — многие получали просимое. Могильная земля стала считаться целебной. Люди уносили ее по горсточке, и холмик приходилось постоянно подсыпать. Потом положили каменную плиту — и ее стали дробить на мелкие кусочки-святыни. Так народная любовь буквально разобрала первое надгробие.
Власти и церковь, видя такое почитание, сначала построили простую часовенку, а в 1902 году возвели ту самую, просторную, в неорусском стиле, которую мы видим сегодня. Часовня стала сердцем памяти о ней.
Но XX век решил переписать историю. В 1960 году, в разгар хрущевских гонений на религию, часовню закрыли. Официально — «на ремонт». Внутри устроили скульптурную мастерскую. Казалось бы, все. Забудьте. Но что сделали люди? Они не могли войти внутрь. Тогда они стали ходить вокруг. Крестным ходом, по одному, семьями. Они писали записки с просьбами к святой Ксении и засовывали их в щели между кирпичами старых стен, клали на карнизы, под порог. Эти записки — крик человеческой души в безбожную эпоху. «Ксеньюшка, помоги дочь замуж выдать». «Святая матушка, исцели мою мать от рака». «Помоги сдать экзамен, очень страшно». Эти клочки бумаги, найденные позже при реставрации, — самое сильное свидетельство ее народного почитания. Власти могли закрыть дверь, но не могли закрыть сердца.
В 1988 году, когда страна уже начала меняться, Русская Православная Церковь официально причислила блаженную Ксению к лику святых. Это было не «назначение» святой сверху. Это было признание того, что уже два века как свершилось в народной душе. Первая канонизированная петербургская святая. Не князь, не монах-подвижник, а простая горожанка, юродивая. В этом — глубокий смысл. Бог видит святость не в статусе, а в любви.
Часть четвертая: Разговор через века. Почему она — «своя»?
Так почему же, спустя столетия, очередь к ее часовне не иссякает? Почему студенты молятся ей перед сессией, бизнесмены — перед важной сделкой, женщины — о семейном счастье, а матери — о здоровье детей?
Потому что Ксения — своя. Она не далекая царственная особа, не строгий аскет из древней летописи. Она — девушка с Петроградской стороны, которая любила, страдала, знала горе потери. Она прошла через ад одиночества и нашла в нем свет. Ее святость выстрадана, выхожена по брусчатке родного города. Она понимает все наши житейские, простые беды изнутри.
Она — часть ткани Петербурга. Не парадной, а повседневной, домашней. Ее образ — это ответ на сам дух города: немного мистический, немного меланхоличный, стойкий и милосердный. Она, как и Петербург, пережила все: славу, забвение, насмешки, блокаду, безбожие — и выстояла.
Когда вы будете в Петербурге, найдите время не только для Эрмитажа и Исаакия. Съездите на Васильевский остров, на Смоленское кладбище. Постойте у часовни. Положите цветы к иконе. Или просто постойте молча. Возможно, вы почувствуете легкое, едва уловимое присутствие. Не громкое, не пафосное. Тихое, как шелест листьев, теплое, как чей-то внимательный взгляд. Это она. Ксения. Андрей Федорович. Петербургская странница. Та, которая до сих пор, вопреки времени и логике, любит этот город и каждого, кто в нем живет или просто приходит с открытым сердцем. Ее история — о том, что самая страшная потеря может стать началом пути, освещающего жизнь другим. И что настоящая память живет не в граните, а в бесчисленных актах тихой благодарности, разбросанных по всему свету.