Дед умер странно. Фельдшер в районном центре написал в заключении «острая сердечная недостаточность», но соседка, звонившая мне, шептала в трубку другое.
— Он на ходу умер, Егорушка. Бревна таскал для бани. Шел, нес сосну на плече, да так и застыл. Упал уже мертвым, а бревно из рук не выпустил. Пальцы разжать не могли, пришлось вместе с деревом в телегу грузить. Сила в нем была... нечеловеческая под конец.
Деревня встретила меня мертвой тишиной.
Была глухая зима, мороз давил под двадцать пять. В такую погоду в обычных селах жизнь замирает.
А здесь кипела работа.
В утренних сумерках я видел, как сосед, семидесятилетний дядя Миша, колол дрова. Он был в одной расстегнутой рубашке. Пар от него не шел. Топор в его руках летал с пугающей, механической скоростью. Тюк. Тюк. Без одышки, без пауз.
Я поселился в дедовом доме.
Внутри пахло не старостью и лекарствами, как я ожидал. Пахло сырой, жирной землей и чем-то приторно-сладким, как переспелая груша.
Я начал разбирать вещи. Дед был нелюдимым, жил бирюком.
Полез в подпол проверить трубы — боялся, что перемерзли.
Крышка люка была тяжелой, дубовой, обитой железом изнутри. Словно дед боялся, что кто-то вылезет снизу, а не залезет сверху.
В подвале было сухо и тепло.
Полки были заставлены не соленьями.
Там стояли ряды трехлитровых банок.
Внутри была темная, густая жидкость. Она не плескалась, а лениво перетекала, как нефть или ртуть.
Я поднес фонарь к одной банке.
В мутной взвеси плавало... нечто.
Сначала я подумал — корень женьшеня или мандрагоры. Узловатый, ветвистый отросток.
Но потом «корень» дернулся.
У него был крошечный, скрученный хвостик и подобие ребристого хребта. Это был не плод растения. Это был сгусток белесой органики, паразитирующий прямо в этом растворе.
На банке была наклейка, написанная дедовой рукой: «Урожай 2024. Глубина 8 метров. Концентрат».
Вечером в дверь постучали.
Это был сосед, тот самый дядя Миша.
Вблизи он выглядел жутковато. Кожа на лице была натянута так сильно, что казалась глянцевой, как на барабане. Морщины разгладились, но лицо от этого стало не молодым, а кукольным, маскообразным. Глаза были ясными, но абсолютно пустыми.
— Помянуть надо, внучок, — голос у него был гулкий, идущий не из горла, а откуда-то из грудной клетки, как из бочки.
Он поставил на стол бутыль с той самой темной жидкостью из подвала.
— Я не буду, — сказал я твердо. — И вам не советую. Что там плавает? Это же биология какая-то, не пищевое.
Миша улыбнулся. Зубы у него были слишком белые и ровные для деревенского старика.
— Это не питье, Егор. Это — Земля. Сила ее. Мы тут пшеницу не для хлеба сажаем. Корни у местной травы глубокие, до самого Нижнего пласта достают. Там соки берут. Примешь это — и ничего болеть не будет. Никогда. Холод не возьмет, старость не догонит.
Он налил себе полный стакан. Жидкость тянулась, как смола.
Выпил залпом.
Я с ужасом увидел, как под кожей на его шее что-то прокатилось. Словно глоток был живым и сам прополз в пищевод.
— Дед твой заупрямился под конец, — сказал Миша, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Тело старое было, а новое он принять испугался. Боролся с ним. Вот сердце и не выдержало двух хозяев. А ты молодой. Тебе подойдет.
Он оставил бутыль на столе и ушел, не прощаясь.
Ночью я не мог уснуть.
В доме стоял гул.
Это не был ветер. Звук шел из-под пола. Мерный, низкочастотный ритм, похожий на биение гигантского сердца где-то глубоко под фундаментом.
Я встал воды попить.
Взгляд упал на бутыль.
Жидкость внутри слабо светилась в темноте мутным, болотным светом. И уровень её понизился.
Пробка была плотно закрыта.
Я присмотрелся.
Столешница под бутылкой почернела. Дерево стало рыхлым, как губка.
Жидкость впитывалась в стол. Она уходила вниз, сквозь лак и древесину, стремясь вернуться в землю. Она прожигала материю.
В субботу вечером над деревней поплыл дым. Банный день.
Мне стало не по себе. Инстинкт, древний и безошибочный, кричал: «Беги отсюда».
Я пошел в сарай за лопатой, чтобы откопать машину — ворота замело.
Сарай стоял вплотную к соседской бане. Срубы почти соприкасались.
Сквозь щели в рассохшихся досках я увидел свет. И услышал звуки.
Там не было привычного плеска воды.
Там был сухой, резкий треск. Как будто рвали плотную ткань или пергамент.
Хрр-р-р... Шшшш...
И тяжелые, довольные вздохи.
Я прильнул к щели.
В бане было жарко натоплено.
Там сидели трое местных. Дядя Миша и еще два старика.
Они сидели на полке.
Но их спины...
Кожа на спине дяди Миши лопнула вдоль позвоночника. Ровным, вертикальным разрезом.
Он завел руки за спину, подцепил края разреза пальцами и потянул.
Он снимал с себя человеческую кожу, как тесный, пропотевший костюм.
Под ней не было мяса, крови или мышц.
Там была черная, блестящая броня.
Гладкий, влажный хитин, отливающий антрацитом. Мощный хребет, бугрящиеся узлы чужих мышц.
— Хорошо пошла, — прогудел он, стягивая с лица обвисшую «маску». — Проветриться надо. А то преет панцирь под этой мягкой оболочкой.
Второй сосед кивнул. У него уже не было лица. Вместо головы была гладкая черная капсула без глаз.
— Внук-то приживется? — спросило существо.
— Должен. Он в доме ночевал. Воздухом подвальным дышал. Споры уже в нем. Через неделю сам придет за корнем. Человеку в этой шкуре тесно, холодно, больно. А мы ему вечность дадим. Станет крепким, как мы.
Я отшатнулся от стены.
Под сапогом предательски хрустнула ледяная корка.
В бане мгновенно наступила тишина.
А потом раздался резкий, стрекочущий звук. Как у гигантского насекомого.
Я бросил лопату и побежал к машине.
Я не помню, как завел мотор, как вырвал «Ниву» из сугроба, царапая бампер.
Я ждал погони. Ждал, что дорогу перекроют черные фигуры.
Но никто не гнался.
В зеркале заднего вида деревня стояла тихая, мирная. Только дым из труб поднимался строго вертикально в черное небо. Им некуда было спешить. Они знали.
Я гнал до города четыре часа без остановки.
Забежал в квартиру, запер все замки, включил везде свет.
«Это галлюцинация, — твердил я себе под душем, пытаясь смыть запах той деревни. — Пары какие-то. Грибок».
Я вытерся полотенцем и подошел к зеркалу.
Посмотрел на себя.
На шее, прямо под ухом, было маленькое шелушащееся пятнышко. Оно зудело.
Я машинально поскреб его ногтем.
Кусочек кожи легко, без боли, отслоился.
А под ним, в глубине, тускло блеснуло что-то черное. Твердое. Гладкое.
Я посмотрел в свои глаза.
Зрачки расширились и больше не сужались от яркого света лампы.
Страх вдруг исчез.
В животе разлилось странное, теплое спокойствие. И мысль — чужая, холодная, но такая логичная:
«Зачем бояться? Человеческое тело такое слабое, такое ломкое. Оно мерзнет, оно болеет».
Я выключил свет в ванной.
В темноте мне стало гораздо уютнее.
Скоро старая одежда станет мала. И я наконец-то смогу ее снять.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#мистика #страшныеистории #деревенскиеистории #фольклор