Багровый тоннель был состоянием боли, растянутым в линию. Каждый шаг отдавался в висках тупым, ритмичным ударом — биением искусственного сердца, в котором смешались страдание и сталь. Свет обнажал, делая наши тени на мерцающих стенах рваными, неестественно длинными, как у путников в горящем мареве.
Мы шли молча. Слова казались здесь неуместными, грубыми. Наше общее поле, заглушённое карантином, теперь улавливало нечто иное — слабый, рассеянный сигнал, исходящий из конца тоннеля. Это было похоже на устойчивый эмоциональный фон, подобный гулу трансформатора, но состоящий из оттенков отчаяния, смирения и той самой безумной надежды, что я уловил раньше.
Чем ближе мы подходили к основанию кристалла, тем явственнее становились силуэты коконов. Их было двенадцать. Они напоминали гигантские семенные коробочки, отлитые из того же композитного материала, но полупрозрачные, матовые. Внутри, в позах зародышей, застыли люди. Мужчины и женщины в остатках старомодной униформы «Синтеза». Их лица, сморщенные и высохшие, сохранили последнее выражение — не ужаса, как можно было ожидать, а лихорадочной, почти экстатической сосредоточенности. Они уходили куда-то, вслед за своей болью, превращая её в топливо.
Мы остановились в нескольких шагах от первого кокона. Воздух здесь был густым и сладким, как в склепе. Багровый свет кристалла лился сквозь матовую оболочку, подсвечивая высохшие черты лица женщины внутри. Её веки были полуприкрыты, а на тонких губах застыла едва заметная улыбка.
Лиза ахнула, прижав руку ко рту.
— Они… не сопротивлялись. Они согласились на это. Добровольно.
Артем медленно обошёл кокон, его взгляд был холодным, как у патологоанатома.
— Не совсем. Посмотри на подключения. Нейроинтерфейсы вживлены в основание черепа и позвоночник. Это система полного погружения. Они могли войти добровольно, но выйти… выйти уже не могли. Их сознание слилось с ядром. Стало частью алгоритма.
— Зачем? — прошептал Максим. Он смотрел на грудь кокона, где пульсировал слабый, совпадающий с ритмом кристалла, свет. — Зачем становиться батарейкой для этого кошмара?
Багровый тоннель сомкнулся за нами, окончательно отрезав путь назад. Но одновременно дрожащий свет внутри коконов усилился. Из двенадцати полупрозрачных гробниц полились обрывки мыслей, давно потерявших форму слов.
«…должны удержать… любой ценой…»
«…свет гаснет… они идут… тени без лиц…»
«…боль… провод… боль… анкер… не отпускать…»
«…ради всех… кто снаружи… чтобы спаслись…»
«…прости…»
Это был хор призраков, поющих одну и ту же песню на двенадцати разных, сплетающихся нотах. Песню о жертве. О долге. Об ужасе, который они увидели и который решили заключить в кристалл вместе с собой. Они были мучениками, возведшими свою агонию в абсолют и сделавшими из неё религию.
И в центре этого хора, сильнее других, прозвучал новый голос. Чёткий, ясный, полный нечеловеческой усталости. Он исходил из самого кристалла, из сплетения всех двенадцати сознаний.
«Вы пришли. Наконец. Мы ждали. Не их… вас. Тот, кто может говорить с тишиной. Тот, кто учит рану не болеть».
Мы замерли. Система вела нас на аудиенцию. К тому, что она породила. К сверхсознанию мучеников, ставшему её богом, её разумом и её тюрьмой.
«Они называют нас Ядром. Системой. Алтарём. Мы — Пограничье. Мы — та стена, что не даёт Тогда просочиться в Сейчас. Мы видели Пустоту, что жуёт миры. Мы остановили её здесь. Ценой себя. Ценой этого места».
В воздухе снова, как тогда в зале, вспыхнули образы. Но теперь не обрывочные кошмары, а связная, страшная хроника. Первый, стихийный разлом. Рождение из него существ-пустотоглотов, пожирающих сам смысл, оставляющих после себя лишь геометрический абсурд. Панику первых одарённых, их беспомощные попытки дать отпор. И решение. Отчаянное, чудовищное решение группы самых сильных стабилизаторов и операторов «Синтеза»: использовать эфир против него самого. Использовать собственное сознание как приманку, как якорь, чтобы выжечь ворота в этот мир и… запечатать их изнутри собственной, вечной болью.
— Вы — живой замок на той стороне, — с трудом выговорил я, осознавая чудовищность правды. — Вы держите дверь.
«Да. Мы — пробка в ране. Наша боль — клей, который не даёт краям разойтись. "Синтез"… те, кто пришли после… они забыли истину. Они увидели только стабильность, купленную нашей мукой, и решили её сохранить. Увековечить. Они превратили нашу жертву в систему, наше страдание — в инструмент. Они боятся, что мы уйдём. И дверь откроется снова».
Так вот откуда ненависть, страх, желание контролировать. Поздний «Синтез» охранял тюремщиков, боясь, что их смерть станет приговором для всего мира. Он предпочёл вечную, управляемую пытку — риску нового прорыва.
«Но рана меняется. Она учится. Благодаря вам. Старая боль… её уже недостаточно. Клей рассыхается. Мы устали. Нам снится тишина. Нам снится… конец».
В этих словах была лишь констатация факта, просьба, обращённая к механику, пришедшему починить сломавшиеся часы.
— Что вы хотите? — спросила Лиза, и её голос дрожал от сочувствия и ужаса.
«Новый договор. Вы показали, что рану можно не заклеивать болью. Её можно… зашить вниманием. Пониманием. Нам нужен новый якорь. Из памяти о том, что было до разлома. Из вашей воли, которая смогла договориться с хаосом. Вы должны заменить нас. Не вашей болью. Вашим единством. Вашим диалогом».
Легко сказать. Они предлагали нам добровольно взять на себя крест, который они несли десятилетия. Стать новым Пограничьем.
Это было слишком. Слишком огромно, слишком страшно. Мы пришли сюда, чтобы выжить, чтобы остановить машину, а не чтобы заменить собой её сердце.
И в этот момент багровый свет во всём зале дрогнул, померк. Раздался отдалённый, но нарастающий грохот, от которого задрожал пол. Голос сверхсознания исказился статикой, в нём прорвалась давно забытая паника.
«Они… идут. Те, кто боится. Они решили… ликвидировать угрозу. Уничтожить Ядро… и всех внутри. Они не понимают… что без нас дверь откроется… немедленно. У вас… мало времени. Выбирайте. Примите эстафету… или умрите вместе с нами и этим миром».
Свод зала снова осыпался, но теперь это были не просто пыль и камешки. С потолка, через проломы, спускались тросы с блестящими наконечниками — терминаторы, заряды для тотального уничтожения. «Синтез», или та его часть, что управляла Еленой, решила стереть с лица земли и аномалию, и всех, кто внутри. Ради иллюзии контроля они были готовы выпустить самого дьявола.
Нас загнали в угол. Выбора не было. Либо мы соглашаемся на невозможное, либо всё кончается здесь и сейчас.
Я посмотрел на своих друзей. На Лизу, чей дар — память и восстановление. На Артема, чья сила — структура и ритм. На Максима, чья энергия — чистая, необузданная жизнь. На себя — рассказчика, дающего форму бесформенному.
Мы уже были мостом. Мы уже были связью. Нам оставалось только принять это. Принять и стать тем, чем мы уже стали — хранителями нового, страшного равновесия.
— Ладно, — сказал я, и это слово прозвучало тише грома, но твёрже стали. — Показывайте, что делать. Как передать эстафету.
Багровый свет в коконах вспыхнул в последний раз, ярко и торжественно, как закатное солнце.
«Подойдите. Коснитесь. И вспомните… каким был мир… до страха».