Первый день, как свекровь улетела в Казань, начался с ощущения, будто из квартиры вынесли не только её, но и тяжёлую, влажную тучку, нависавшую над нашей жизнью. Неделя! Целых семь дней свободы. Мы с мужем Лёшей планировали валяться в пижамах до полудня и смотреть то, что она презрительно называла «дешёвкой».
Но планы похоронил звонок его брата, Дениса. Голос был сладким, как мёд, и сразу вызвал в воображении образ этакого удава в пиджаке от «Армани», условно говоря.
«Лёш, слушай, у меня гениальная идея! Мама вкалывала всю жизнь, а живёт в хрущобе, где обои помнят ещё Брежнева. Давай сделаем ей сюрприз! Пока она отдыхает – мы всё обновим. Покрасим, помоем, мебель новую соберём. Она придёт – а тут сказка!»
Лёша, вечный мальчишка, жаждущий одобрения старшего брата, загорелся мгновенно. Мои робкие возражения о том, что вкусы у мамы специфические и лучше бы просто вымыть квартиру, утонули в мужском хоре восторга. «Она будет в восторге! Это ж подарок!» – твердили они. Видимо, в их мужском братстве слово «восторг» имело значение «немедленный инфаркт».
Так началась каторга. Следующие семь дней я, Лёша и два его школьных друга, которых он нанял «за пиво и шашлык», превратились в рабов на галере. Мы сдирали обои, которые, как выяснилось, скрывали под собой ещё два слоя и слой советской газеты про ударные стройки коммунизма. Мы красили стены в успокаивающий салатовый (цвет выбрала я, надеясь на терапевтический эффект). Мы отдраивали потолок от копоти, и казалось, что сажа въелась туда на генетическом уровне. Работа была настолько адской, что парни начали смотреть друг на друга, как на потенциальных сокамерников.
Денис с женой Ириной появлялись раз в день, как высокое начальство на смотре. Ира, с маникюром, способным вскрыть консервную банку и человеческую аорту одновременно, щёлкала им по дверному косяку и вещала: «О, а тут бы полочку винтажную. И коврик… не этот, а пушистый. Чтобы мама не разбилась, когда упадёт». Денис, чья деловая хватка ограничивалась умением залезть в чужой карман, добавлял: «Да, и старую стенку на помойку. Купим новую, модульную. У меня знакомый в кредит одобрит быстро. На ваши, конечно, данные». И они уходили, оставляя нам список «предложений к немедленному исполнению», словно пара стервятников, составивших меню для ещё дышащего трупа.
Денег не хватало. В ход пошла наша общая с Лёшей кредитка, которую мы берегли на чёрный день. Чёрный день настал. Мы купили эту чёртову модульную стенку, коврик «как у Иры», светильники и кучу мелочей. Я стирала руки в кровь, Лёша сорвал спину, собирая шкафы. Мы вкалывали, как проклятые, а они, видимо, в это время прохлаждались.
В день прилёта мамы мы стояли в сияющей, пахнущей краской и новизной квартире. Усталые, но гордые. Как дети, ждущие пятёрку в дневнике.
Ключ повернулся в замке. Вошла Валентина Петровна. Она замерла на пороге, приняв позу «Апофеоз жертвенного гнева». Из Казани она привезла не только чак-чак, но и запас праведной ярости на три пятилетки. Лицо её из розового от казанского солнца стало землистым, затем багровым, пройдя всю цветовую гамму от «свежего трупа» до «перегретого кирпича».
«Что… это…?» – её голос был тихим и страшным, как звук рвущейся материи мироздания в отдельно взятой однушке.
«Сюрприз, мама!» – радостно выпалил Лёша, подписывая нам обоим смертный приговор.
«Сюрприз?» – она медленно вошла, скинула туфли, которые пахли самолётом и безысходностью. «Мои обои… мои цветочки… Вы их содрали. Это бабушка Даша клеила! А это… что за цвет? Санаторий для нервнобольных? Моя стенка… куда дели мою стенку?! Там папины чертежи были в нижнем ящике!»
«Мы их сложили, мам, не волнуйся!» – засуетился Лёша, совершая вторую фатальную ошибку за минуту.
«Сложили? А этот ковёр? У меня артроз, а на старом не так сильно ноги болели, он был мягче. Это что? В МОЕЙ квартире? Без моего разрешения?»
Её взгляд, горящий яростью, переметнулся на меня. Я всегда была удобной мишенью, вроде той греческой Кассандры, которую здесь же, на кухне, все дружно посылали, когда она пыталась предсказать, что молоко сбежит.
«Это ты, — прошипела она, и слюна брызнула на новый линолеум. — Это твои ручки. Хотела по-европейски? Чтобы мне, старухе, негде было присесть?»
Я пыталась объяснить, что это была идея Дениса, что мы хотели как лучше… Но её монолог заглушал всё. Он длился час. В нём всплыло всё: и то, что я плохо готовлю борщ, и что карьера моя – ерунда, и что детей за семь лет не родила, чтобы квартиру обустраивать. Лёша стоял, опустив голову, и молчал, напоминая преданного пса, которого только что отправили на живодёрню, но он всё ещё виляет обрубком хвоста. Брата с женой, конечно, в этот момент не было. Они, как крысы с тонущего корабля, смылись ещё на стадии затирки швов, прихватив с собой все чеки на случай налоговой.
Два месяца в доме царила ледяная тишина. Валентина Петровна демонстративно ходила в гости к Денису и Ире, приносила оттуда пирожки и рассказывала при нас, как там уютно и «всё по-человечески». Мы чувствовали себя ворами, пойманными с поличным. Нашими отпечатками пальцев был покрыт каждый квадратный сметр этой чёртовой квартиры, как уликами — место преступления.
А потом грянул гром. От нашей общей знакомой я узнала, что квартира Валентины Петровны… продана. Быстро, почти даром, но за наличные. Деньги, все до копейки, она отдала Денису на «расширение бизнеса». Её саму он «временно» поселил на свою дачу. Вот так сюрприз! Наш ремонт оказался не подарком, а эвтаназией для недвижимости с последующей кремацией наших денег в кармане любимчика.
У меня перехватило дыхание. Мы влезли в долги, работали до изнеможения, стали изгоями… чтобы обновить жилплощадь для старшего сына? Чтобы он получил за неё деньги?
Вечером у нас случилась сцена, по сравнению с которой предыдущая была лёгкой разминкой. Лёша, наконец, взорвался и позвонил матери. Он кричал в трубку про несправедливость, про наш кредит, про обман. В ответ слышалось холодное: «Моё имущество – мне решать. А вы сами всё испортили, ничего не спросив. Пусть вам уроком будет. Денис хоть спросил, как лучше сделать».
Мы ругались с Лёшей потом всю ночь. Он винил меня, что я согласилась, винил брата, винил себя. Наш брак треснул, как тот старый паркет под слоем дешёвого ламината. Трещина была такой глубокой, что в неё можно было спустить всё наше совместное имущество, включая старую зубную щётку Лёши, которую я уже давно мечтала туда скинуть.
И вот, спустя три месяца, когда рана хоть немного затянулась коркой, зазвонил телефон. Ирина. Голос её был сладким и бодрым, как голос сирены перед тем, как корабль разобьётся о скалы и всю команду пустят на рабский рынок.
«Оленька, привет! Как дела? Слушай, тут у нас на даче завал – маме надо создать условия, ты ж понимаешь. Ремонта требует всё. Ты же у нас теперь специалист! Приезжай в субботу, подскажешь, покрасишь что-нибудь, руки у тебя золотые! Денис машину даст, если надо. Правда, бензин за ваш счёт, мы же не миллионеры».
Я смотрела в окно. В нашей квартире, за которую мы всё ещё выплачивали ипотеку, висела духота. Я представила Ирину с её маникюром, способным выкопать могилу стандартного размера, Дениса, раздающего указания, Валентину Петровну, бдительно следящую за каждой моей ошибкой. И тот салатовый цвет, который теперь вызывал у меня физическую тошноту. Цвет, который я в сердцах назвала «зелёная тоска по разводу».
Я сделала глубокий вдох. В трубке повисло нетерпеливое молчание. Тишина была такой же наглой, как их просьба.
«Ира, — сказала я тихо, но очень чётко. — Иди ты *****. Со всей своей дачей, своим мужем и своей мамой».
Я положила трубку. Это было не «нет». Это было объявление войны. И, кажется, только сейчас всё по-настоящему начиналось.