***

Если бы я был человеком, я бы непременно стал депутатом или чиновником — у этих господ талант присваивать чужое имущество возведен в ранг высокого искусства. Но, будучи котом, я вынужден ограничиваться скромными операциями в пределах одного жилого микрорайона, где всякий знает, что совесть — вещь хорошая, но колбаса — гораздо более питательная.

В это утро над местной шашлычной, что притулилась между бетонными коробками, как грешник у ворот рая, витал дух истинного блаженства. Там жарилась колбаса. Ее аромат был настолько убедителен, что даже слепленный детьми около магазина снеговик, кажись, начал принюхиваться.

За прилавком стоял старый армянин по имени Маркар — человек, чья подозрительность могла бы составить честь любому оперативнику. Он охранял свои шампуры так, будто на них были нанизаны не куски мяса, а золотой запас его исторической родины.

Я понял: лобовая атака здесь так же бессмысленна, как попытка научить собаку играть на флейте. Требовался маневр. Требовалась драма.

Я вышел на середину тротуара и принял вид существа, которое не только не ело три дня, но и всерьез подумывает о том, чтобы испустить дух прямо под ногами у почтенной публики. Я завалился на бок, издал звук, напоминающий скрип несмазанной калитки, и уставился в небо с таким выражением, будто видел там ангелов с миской молока.

— Ах, бедный котик! — вскричала какая-то сердобольная тетушка, чье сердце было явно шире её здравого смысла. — Маркар, посмотри, он умирает от голода прямо у твоей шашлычной! Какое пятно на твоей репутации!

Вано, в чьих жилах текла кровь практичного коммерсанта, сначала хотел прогнать меня полотенцем. Но толпа зевак уже начала роптать. В микрорайоне нет ничего опаснее, чем группа женщин, решивших, что совершается несправедливость.

— Дай ему кусочек! — крикнул кто-то из очереди.

Маркар проворчал что-то о «хвостатых мошенниках», отрезал приличный кусок перемороженного мяса, которое перед этим намеревался засунуть в шаурму студенту, и, подойдя ко мне, небрежно бросил его на асфальт.

Это был критический момент. Любой дилетант сразу бы вцепился в добычу. Но я — ветеран. Я знал: чтобы заполучить его лучшую «Краковскую», мне не нужны когти. Мне нужен скандал.

Я видел, что у прилавка собирается приличная толпа — граждане, ожидающие заказы, и женщины с детьми, жаждущие зрелищ. Выйдя на середину сцены, а именно на земле перед прилавком, чтобы все покупатели меня видели, я демонстративно откусил от выданного мне презента кусочек и внезапно изобразил нечто среднее между приступом морской болезни и предсмертными судорогами Гамлета. Я катался по пыли, издавал душераздирающие хрипы и, наконец, замер с высунутым языком, уставившись остекленелым взором прямо на вывеску шашлычной.

— Боже мой! — вскричала одна впечатлительная особа. — Посмотрите на этого беднягу! Он только что терся у лавки Маркара, а теперь отдает Богу душу!

— Это всё его мясо! — включая камеру смартфона, подхватил студент, из шаурмы которого был выдан мне этот кусочек, а он сам уже мечтал не платить по счету. — Говорят, Маркар добавляет туда селитру и старые подметки! Кот съел обрезки и отравился! Смотрите, он сейчас сдохнет!

Толпа тоже извлекла свои смартфоны и зашумела, как вкладчики у банкомата, где внезапно закончилась наличность, начинают дружно звонить в службу поддержки. Послышались призывы к вызову санэпидстанции и работников миграционной службы. Репутация Маркара таяла быстрее, чем кусок льда в июльском полдне.

Он выскочил из-за прилавка, бледный, как вареная репа. Было ясно, что если этот кот издохнет здесь под аккомпанемент обвинений в отравлении и некачественных продуктах, его бизнесу придет конец раньше, чем догорит уголь в мангале.

— Кто отравился? Мой товар — золото! — вопил он, подбегая ко мне. — Посмотрите на него, это просто ленивый зверь! Он здоров!

Он ткнул меня пальцем, но я лишь издал слабый, предсмертный хрип, достойный лучшей клиники для безнадежных больных.

— Он умирает! — закричала толпа. — Маркар — отравитель, кормит людей испорченным мясом!

— Да он просто не хочет есть честную еду! — в отчаянии закричал Маркар. Чтобы доказать толпе, что его продукт не содержит ничего, кроме добродетели и первосортного мяса, он схватил с витрины самую лучшую, самую сочную палку колбасы. — Смотрите! Я даю ему лучшее, что у меня есть! Разве отравитель стал бы кормить умирающего деликатесом?!

Он сунул мне под нос это благоухающее сокровище. Толпа замерла. Это был момент истины.

Я, сохраняя трагическую медлительность, едва приоткрыл один глаз, словно делая над собой невероятное усилие. Моя челюсть, которая секунду назад казалась парализованной, сомкнулась на колбасе с мертвой хваткой бульдога.

— Глядите! Он ест! — радостно закричал Маркар, вытирая пот со лба. — Видите? Он оживает! Моя колбаса творит чудеса, она возвращает из мертвых!

В это мгновение я понял, что миссия выполнена. Мои «судороги» исчезли так же внезапно, как совесть у политика после выборов. Я вскочил на лапы, сжимая в зубах увесистый трофей, и, не дожидаясь аплодисментов, рванул в сторону гаражей с быстротой молнии.

Сзади донесся дружный хохот толпы и яростный рев Маркара, который только сейчас осознал, что его провели, как последнего простофилю.

Устроившись на крыше супермаркета, я приступил к трапезе. В конце концов, как я всегда говорил: «Если вы хотите получить от жизни лучшее, не просите милостыню — организуйте общественное мнение». Колбаса, добытая путем публичного шантажа, всегда на вкус гораздо слаще той, что заработана честным мурлыканьем.