Марина не глядя стряхнула пепел в тяжелую стеклянную пепельницу. Дым тонкой ментоловой сигареты поднимался к желтому от времени потолку кабинета. Напротив сидел бурят — поставщик леса, человек с тяжелым взглядом. Он молчал уже минуту, взвешивая её последнее слово.
— Семьдесят за куб, — тихо повторила Марина. — И это я еще по-божески. Ты мне прошлую партию с гнилой сердцевиной пригнал, я глаза закрыла. А сейчас не закрою.
Бурят хмыкнул, почесал шрам на подбородке. Кожаная куртка на нем шелестнула.
— Жестко стелешь, Марина Сергеевна.
Телефон на столе взорвался звонком. Резким, требовательным. Марина поморщилась. Она просила секретаршу не соединять, но красный огонек на аппарате мигал истерично.
Она нажала кнопку громкой связи.
— Лена, я же просила...
— Марина Сергеевна, там Тамара Ильинична. Говорит, авария какая то.
Марина выдохнула. Свекровь.
— Соединяй.
Щелчок. И сразу, без приветствия, голос, от которого у Марины сводило зубы еще со свадьбы. Высокий, визгливый, привыкший командовать парадом.
— Ты почему трубку не берешь? Я до кого звоню, до стенки?!
— Тамара Ильинична, у меня переговоры. Люди сидят.
— Плевать мне на твоих людей! — динамик захрипел, Бурят удивленно вскинул брови. — Ко мне через час риелторы придут квартиру оценивать, а у меня в ванной свинарник! Твой Витька вчера наследил, так и бросил.
— Вызовите клининг. Или соседку попросите за деньги.
— Еще чего! Чтобы я чужих баб в дом пускала? Ты невестка или кто? «Бросай работу, едь мыть мне ванну и убирать хату!» Живо! Тряпку в зубы — и бегом. Чтобы через сорок минут все блестело!
В кабинете повисла тишина. Слышно было, как гудит холодильник в углу. Бурят откровенно ухмылялся, разглядывая Марину, как диковинную зверушку. Бизнес-леди, хозяйка пилорамы, которую строят как школьницу.
Марина почувствовала, как лицо заливает горячая волна. Не стыда — ярости. Холодной, расчетливой ярости.
— Витя где? — спросила она ровным голосом.
— Витенька устал, у него спина! А ты кобыла здоровая, на тебе пахать надо. Всё, жду. Не приедешь — прокляну.
Короткие гудки.
Марина медленно положила руку на аппарат. Пальцы не дрожали. Она посмотрела на Бурята. Взгляд у нее был такой, что тот перестал ухмыляться и соорентировался.
— Шестьдесят пять за куб, — сказала Марина. — И деньги завтра.
— Договорились, — буркнул он, пряча глаза.
Домой она зашла в восемь. В прихожей пахло несвежими носками и перегаром.
Витя сидел на кухне. Перед ним стояла початая бутылка «беленькой» и банка шпрот. Масло капало на клеенку. Он даже не поднял головы, когда хлопнула дверь. Телевизор бубнил новости.
Марина села напротив. Прямо в пальто.
— Мать звонила, — сказал Витя, глядя в тарелку. Язык у него ворочался с трудом. — Ругалась. Ты чего не поехала? Ей помочь надо было.
— Посмотри на меня.
Витя поднял мутные, водянистые глаза. Красивый мужик когда-то был. Первый парень на курсе. А сейчас — рыхлое лицо, трехдневная щетина и вечная обида на весь мир в уголках рта.
— Ты уволен.
Витя моргнул. Вилка со шпротиной замерла у рта.
— Чего?
— Ты уволен с должности начальника транспортного цеха. Завтра трудовую заберешь у кадровички.
— Марин, ты чего... Перегрелась? Это ж наш бизнес.
— Это мой бизнес, Витя. Я его с нуля поднимала, пока ты с мамой на даче грядки копал. Ты там числишься, чтобы стаж шел. А по факту ты только солярку сливаешь да водителей спаиваешь.
Он грохнул вилкой об стол.
— Ты не имеешь права! Я муж!
— Ты не муж. Ты мамин сынок. Вот к ней и иди. Содержание я вам перекрываю. Карточку твою я заблокировала час назад.
Витя вскочил. Лицо пошло красными пятнами.
— Да ты... Да мы... Ты пожалеешь, ох как пожалеешь!
Марина встала, прошла в спальню и впервые за десять лет брака повернула защелку на двери. С той стороны кто-то слабо пнул дверь ногой, потом зашаркал на кухню. Послышалось бульканье жидкости.
Ответный удар прилетел утром.
Тамара Ильинична вошла в офис Марины без стука. Охранник на входе только руками развел — попробуй останови танк в норковой шубе.
Она села на стул, положила на стол потертый кожаный портфель. Выглядела свекровь торжественно, как на похоронах врага.
— Выгнала, значит, мужика? Кусок хлеба у семьи отобрала?
Марина не отрывалась от монитора.
— Оптимизация расходов. Кризис в стране.
— Ну-ну. Оптимизация...
Тамара Ильинична щелкнула замками портфеля. Вытащила серую папку на завязках. Картон был старый, ворсистый.
— На-ка, глянь. Освежи память.
Папка скользнула по столу.
Марина открыла. Сердце пропустило удар, но лицо осталось каменным.
Внутри лежали оригиналы накладных. Десятилетней давности. Те самые, «левые». Когда они только начинали, Марина гоняла лес через фирму-однодневку, чтобы сколотить стартовый капитал. Тамара Ильинична тогда была главбухом на заводе, помогла всё оформить. И, оказывается, припрятала оригиналы.
— Статья сто пятьдесят девятая, часть четвертая, — ласково пропела свекровь. — Мошенничество в особо крупном. Группой лиц. Срок давности еще не вышел, я узнавала.
— Вы тоже там есть. Ваша подпись стоит, — Марина указала на нижнюю строчку.
— А я старая. У меня диабет, гипертония и справка об инвалидности. Мне условно дадут. А тебя, милая, закроют. Лет на семь. Лес валить поедешь, который так любишь.
Свекровь улыбалась. Страшной улыбкой — одними губами. Глаза оставались холодными, как лед на реке.
— Чего вы хотите?
— Верни Витю. Сделай его соучредителем. Пятьдесят процентов доли. И право подписи. Чтобы без его ведома ты ни копейки не могла дернуть.
— Он же все пропьет. И вас по миру пустит.
— Это мой сын! — рявкнула она. — Не смей про него так! Срок тебе — до вечера. Завтра утром я иду в прокуратуру. У меня там еще остались подруги.
Она захлопнула портфель, встала и вышла, оставив после себя шлейф приторно-сладких духов «Красная Москва».
День прошел как в тумане. Марина пыталась работать, но цифры плыли перед глазами.
Ситуация патовая. Документы настоящие. Если дать им ход — тюрьма. Тамара Ильинична баба стальной закалки, она ради власти над невесткой и собой пожертвует.
Марина вышла на улицу, закурила. Мокрый снег падал на лицо, смешиваясь со слезами, которых она никому не показывала.
Выхода нет?
Выход есть всегда. Просто он стоит дорого.
Она села в машину. Позвонила юристу. Потом — знакомому нотариусу.
— Мне нужен бланк. Задним числом. Да, знаю, что нельзя. Очень надо. Плачу тройной тариф.
Вечер. Квартира свекрови.
Здесь пахло старостью, корвалолом и жареным луком.
Марина вошла не разуваясь.
В гостиной сидели оба. Тамара Ильинична — в кресле, как на троне. Витя — на диване, помятый, с бегающими глазами.
— Принесла? — свекровь протянула руку. — Давай документы на долю.
— Принесла.
Марина достала из сумки лист бумаги. Положила на стол.
— Читайте.
Свекровь нацепила очки.
— Что это? «Явка с повинной»? Ты что, дура?
— Читайте дальше, Тамара Ильинична. Там написано, что организатором схемы были вы. Что вы, пользуясь служебным положением и психологическим давлением, заставили неопытную невестку подписать бумаги.
Свекровь рассмеялась. Сухо, каркающе.
— Бумага все стерпит. Доказательства где? У меня — оригиналы!
— А у меня — свидетель.
Марина повернулась к мужу.
— Витя.
Он вздрогнул, вжал голову в плечи.
— Витя подтвердит, что все эти годы вы шантажировали меня этими документами. И что деньги от тех сделок пошли на покупку этой самой квартиры, где вы сидите. И вашей дачи.
— Он не подтвердит! — взвизгнула свекровь. — Витенька, скажи ей! Скажи этой дряни!
Витя молчал. Он смотрел то на мать, то на жену. В комнате тикали часы. Громко, как молоток по гвоздю.
— Витя, — Марина говорила тихо, но каждое слово падало тяжело, как камень. — Если я сяду, бизнес встанет. Счета арестуют. Жить вы будете на мамину пенсию. Вдвоем. Никакой «беленькой», никакой икры, никаких санаториев. Только макароны и мамины крики с утра до ночи. Ты этого хочешь?
Витя побледнел. Его лицо пошло серыми пятнами. Перспектива остаться один на один с матерью без денег испугала его сильнее тюрьмы.
— Витенька, не слушай её! Мы её посадим, мы заживем! — Тамара Ильинична вскочила, схватила сына за руку. — Где папка? Неси сюда, сейчас мы ей покажем!
Витя дернул рукой, высвобождаясь. Встал.
Подошел к серванту. Открыл нижний ящик, где мать прятала «смертное» и документы.
Достал серую папку.
— Вот она, — сказал он хрипло.
Тамара Ильинична просияла.
— Давай! Давай сюда, сынок! Рви при ней копии, а оригинал мы следователю...
Витя посмотрел на папку. Потом на мать. В его глазах вдруг проступило что-то детское, обиженное и бесконечно усталое.
— Ты ведь меня никогда не любила, мам.
— Что ты несешь?! Я жизнь на тебя положила! Я ночей не спала!
— Ты жизнь положила на то, чтобы я от твоей юбки не оторвался. Чтобы я был удобный. Чтобы я был твоей вещью. А когда Лена меня выгнала, ты не обо мне плакала. Ты о процентах своих визжала.
— Неблагодарный! Скотина! — она замахнулась, чтобы ударить его по лицу.
Витя перехватил её руку. Легко, не сжимая. Отвел в сторону.
Повернулся к Марине.
— Ленка... А если я... То ты меня обратно? Возьмешь?
Марина смотрела ему в глаза. Врать сейчас было нельзя. Он почувствует фальшь.
— Нет, Витя. Не возьму. Мы всё проиграли. Оба.
Витя кивнул. Криво усмехнулся.
— Ну, хоть не врешь.
Он подошел к окну. Открыл форточку.
Чиркнул зажигалкой. Огонек лизнул лохматый край картонной папки. Бумага, сухая от времени, занялась мгновенно.
— Ты что делаешь?! — завыла свекровь, кидаясь к нему. — Стой! Это деньги! Это власть!
Витя оттолкнул её бедром. Спокойно, как мешок с картошкой.
Он держал папку над подоконником, пока огонь не добрался до пальцев. Горело ярко, весело. Черные хлопья пепла вылетали в форточку, смешиваясь со снегом.
— Всё, мам. Нету власти.
Он бросил догорающие остатки в жестяную банку из-под печенья.
Тамара Ильинична сползла по стене на пол. Она хватала ртом воздух, лицо стало багровым.
— Таблетки... Там... В сумочке...
Марина не шелохнулась. Витя тоже. Они смотрели, как догорает их прошлое.
Потом Витя вздохнул, подошел к столику, вытряхнул из пузырька нитроглицерин. Протянул матери.
— На. Живи.
Он повернулся к жене.
— Уходи, Марин.
Марина вышла в ночь.
Её трясло. Крупной, противной дрожью. Зубы стучали.
Она добралась до машины, упала на сиденье.
В зеркале заднего вида темнело окно третьего этажа. Там, за шторами, остались два человека, которые сожрали друг друга.
Она посмотрела на свои руки. Чистые. Без колец.
Завела мотор.
Включила радио. Там пели про какую-то дурацкую любовь, которой не бывает.
— Свободна, — сказала она вслух.
Марина включила передачу и, не оглядываясь, выехала со двора, оставляя за собой две глубокие колеи в грязном снегу. Завтра будет новый день. И новые цены на лес.
Если понравилось, поставьте лайк, напишите коммент и подпишитесь!