– А почему котлеты опять куриные? Ты же знаешь, я говядину люблю. Курица – это, Лен, еда для тех, кто на диете, или для нищих. А мужчине нужно мясо, нормальное красное мясо, чтобы силы были.
Виктор брезгливо потыкал вилкой в румяную, сочную котлету, лежащую на тарелке рядом с горкой картофельного пюре. Он сидел за кухонным столом в одних тренировочных штанах и майке, которая уже начала растягиваться на животе. За последние полгода, проведенные в горизонтальном положении на диване, Виктор заметно раздался вширь, и прежняя подтянутость, которой он так гордился, осталась лишь на старых фотографиях в альбоме.
Елена, стоя у раковины и намыливая сковороду, замерла. Пена медленно стекала по ее уставшим рукам. Сегодня была тяжелая смена в процедурном кабинете: нескончаемый поток пациентов, капризные старушки, плачущие дети, и заведующая, которая снова урезала премиальные из-за какой-то ошибки в отчетности, к которой Лена даже не имела отношения. Ноги гудели так, словно к ним привязали чугунные гири, а в висках пульсировала тупая боль.
– Витя, говядина сейчас стоит как крыло от самолета, – тихо, стараясь не сорваться, ответила она, не оборачиваясь. – Я купила то, на что хватило денег после оплаты коммуналки и твоего интернета. Если хочешь стейки из мраморной говядины – заработай на них.
Стул противно скрипнул по линолеуму. Виктор откинулся на спинку, скрестив руки на груди. Это была его любимая поза – поза непризнанного гения, которого окружают мелочные, приземленные люди.
– Опять ты начинаешь? – в его голосе зазвучали нотки оскорбленного достоинства. – Я, между прочим, не баклуши бью, а ищу достойное место. Я специалист с высшим образованием и десятилетним стажем. Ты предлагаешь мне пойти грузчиком или таксистом? Гробить спину и машину ради копеек? Нет уж, увольте. Я знаю себе цену.
– Твоя цена сейчас, Витя – ноль рублей ноль копеек, – Елена выключила воду и повернулась к мужу. – Потому что именно столько ты принес в дом за последние шесть месяцев. А едим мы каждый день. И свет жжем. И воду льем. И порошок стиральный не с неба падает.
– Ты меркантильная, Лена. Я в тебе разочаровываюсь, – Виктор патетически закатил глаза. – У человека сложный период, кризис, переосмысление карьеры, а жена вместо поддержки пилит его из-за куска мяса. Стыдно должно быть.
Елена вытерла руки полотенцем. Стыдно ей не было. Ей было страшно. Страшно от того, что финансовая подушка, которую она копила три года на ремонт ванной, растаяла за эти полгода, как снег в апреле. Страшно от того, что муж, казавшийся надежной стеной, превратился в капризного ребенка-переростка, требующего обслуживания и поклонения.
Когда Виктора «попросили» с должности менеджера по логистике (официальная версия – сокращение штата, неофициальная – он разругался с новым начальством, доказывая, что он умнее всех), Лена поддержала его. «Отдохни месяц, выдохни, найдешь что-то лучше», – говорила она тогда, гладя его по голове. Но месяц растянулся на два, потом на три. Резюме, которые он якобы рассылал, оставались без ответа, а предложения, которые все-таки поступали, отвергались с порога: то зарплата серая, то офис далеко, то начальник самодур.
– Ладно, проехали, – буркнул Виктор, все-таки приступая к еде. Голод – не тетка, даже для гордых специалистов. – Кстати, я тут подумал. Нам действительно не хватает денег. Твоей зарплаты медсестры едва хватает на еду и квартплату. А мне нужно обновить гардероб. Скоро собеседования пойдут, не могу же я в старом костюме идти, он уже не сидит. И на абонемент в спортзал скинуться надо, форму теряю.
– И что ты предлагаешь? – насторожилась Елена. Она знала этот тон: сейчас последует «гениальная» бизнес-идея, требующая вложений, или очередная просьба взять кредит.
– Я тут узнавал, у вас в поликлинике, говорят, ставку санитарки в вечернюю смену открыли? Или уборщицы в частном медцентре рядом с домом? – он говорил это легко, между делом, отправляя в рот кусок той самой «нищенской» котлеты. – Тебе же все равно делать нечего по вечерам, сериалы только смотришь. А так – копеечка в дом. График удобный: с шести до десяти. Как раз мне на костюм отложим, да и питание улучшим.
Елена опустилась на табурет, чувствуя, как внутри что-то обрывается. Воздух в кухне вдруг стал тяжелым и липким.
– Ты предлагаешь мне... после основной смены, где я на ногах по восемь часов, идти мыть полы? – медленно, разделяя слова, спросила она. – А ты в это время что будешь делать? Лежать на диване и ждать, пока я принесу деньги тебе на костюм?
– Ну зачем утрировать? – Виктор поморщился. – Я буду заниматься поиском работы, саморазвитием. И потом, я же буду дома, присмотрю за квартирой. Это временно, Лена. Пока я не устроюсь на топовую позицию. В семье все должны вкладываться. Я вкладываюсь интеллектом и перспективой, а ты пока можешь поработать руками. У тебя это хорошо получается.
– Ты серьезно? – Елена смотрела на него широко раскрытыми глазами. – Ты здоровый мужик, сорок пять лет, руки-ноги целы, сидишь дома и посылаешь жену на вторую работу, чтобы она тебя кормила деликатесами? Витя, ты себя слышишь?
– Не хочешь – не работай, – равнодушно пожал плечами он. – Но тогда не ной, что денег нет. И не удивляйся, если я найду женщину, которая будет в меня верить и поддерживать, а не считать каждую копейку. Мужчине нужен ресурс, Лена. Энергия. А ты из меня эту энергию высасываешь своим нытьем.
Вечером Елена долго не могла уснуть. Виктор храпел рядом, раскинувшись на всю кровать, а она лежала на самом краю, свернувшись калачиком, и смотрела в темноту. Обида жгла грудь каленым железом. Она вспоминала, как они познакомились, как он ухаживал, как дарил цветы. Куда делся тот Виктор? Или его никогда не было, а была лишь демо-версия, которая закончилась при первых же трудностях?
На следующий день на работе Елена была сама не своя. Руки дрожали, когда она ставила капельницу, и пациент, старый дедушка с добрыми глазами, даже спросил: «Дочка, у тебя случилось чего? Лица на тебе нет». Она лишь отмахнулась, выдавив улыбку.
В обеденный перерыв к ней подсела коллега, Света, женщина боевая и прямая, одна воспитывающая двоих сыновей.
– Ленка, ты чего такая смурная? Опять твой «принц датский» фортели выкидывает? – спросила Света, разворачивая фольгу с бутербродом.
Елена не выдержала. Ей нужно было выговориться. Она рассказала про котлеты, про «перспективу» и про предложение пойти мыть полы ради костюма и спортзала.
Света слушала молча, только желваки на скулах ходили. Когда Елена закончила, Света смачно откусила огурец и сказала:
– Знаешь, подруга, у меня кота кастрировали год назад. Так вот, он и то больше пользы приносит – мух ловит и мурчит. А твой... Это уже не муж, это паразит. Глист обыкновенный, вульгарис. И чем больше ты его кормишь, тем жирнее он становится. На вторую работу он тебя гонит? А сам, значит, барином будет?
– Он говорит, это временно...
– Нет ничего более постоянного, чем временное сидение мужика на шее у бабы, – отрезала Света. – У моей соседки так было. Сначала он работу искал, потом у него депрессия была, потом «кризис среднего возраста». Она на трех работах пахала, инсульт в пятьдесят заработала. А он, как она слегла, собрал вещички и ушел к молодухе, потому что «жена стала нересурсная». Тебе оно надо?
Слова Светы запали в душу. Весь день Елена прокручивала их в голове. Вечером, возвращаясь домой, она не стала заходить в магазин за продуктами. В холодильнике было пустовато – остатки супа, полпачки масла и яйца. «Хватит», – решила она.
Дома ее встретила тишина и мерцание телевизора в гостиной. Виктор даже не обернулся, когда хлонула входная дверь.
– Лен, ты хлеба купила? И чего-нибудь к чаю? – крикнул он из комнаты. – Я тут смотрел вакансии, устал как собака. Глаза болят от монитора.
Елена молча прошла в комнату, села в кресло и посмотрела на мужа. Вокруг него на диване валялись крошки от печенья, пустая кружка с засохшим чайным ободком и фантики.
– Хлеба нет, – сказала она. – И к чаю ничего нет. И не будет.
Виктор оторвался от экрана, где шел какой-то боевик, и недоуменно посмотрел на нее.
– В смысле? Магазин закрыт был? Или ты деньги забыла снять?
– В прямом смысле, Витя. Деньги есть. Но они мои. Я их заработала. И я решила, что больше не буду спонсировать твою «перспективу». Хочешь хлеба – иди и купи. Хочешь костюм – заработай.
– Ты что, бунт на корабле устроила? – Виктор усмехнулся, но в глазах мелькнула тревога. – Лен, не смешно. Я есть хочу.
– А я хочу мужа, а не диванную подушку. Я сегодня узнавала насчет той вакансии уборщицы, про которую ты говорил. В медцентре.
Глаза Виктора загорелись алчным блеском.
– Ну вот! Я же говорил! Молодец, Ленка! Видишь, когда захочешь – все можешь. Сколько обещали? Тысяч двадцать будет? Это как раз мне на абонемент и на первое время на бензин, если машину использовать буду. Когда выходишь?
Елена грустно улыбнулась. Его реакция была настолько предсказуемой, что даже больно не было. Было противно.
– Я не выхожу, Витя. Я записала телефон отдела кадров. Для тебя.
– Что? – его лицо вытянулось. – Для меня? Ты предлагаешь мне... мыть полы? Мне? С моим опытом управления?
– Да. Именно тебе. График отличный – вечерний. Днем можешь искать свою «топовую позицию», а вечером шваброй махать. Корона не упадет, не переживай. А деньги как раз на продукты пойдут. Я посчитала: двадцать тысяч – это отличная прибавка. Сможешь себе говядину покупать.
Виктор вскочил с дивана, лицо его пошло красными пятнами.
– Да ты издеваешься! Ты унизить меня хочешь! Я муж, глава семьи!
– Глава семьи – это тот, кто несет ответственность, – Елена встала. Голос ее был твердым, как скальпель хирурга. – А ты – иждивенец. Я устала, Витя. Я устала тянуть эту лямку одна. У тебя есть выбор: либо ты завтра идешь и устраиваешься на любую работу – хоть дворником, хоть курьером, хоть полотером, – и приносишь в дом деньги, либо мы расходимся.
– Расходимся? – он расхохотался, но смех вышел нервным. – И куда ты пойдешь? Это моя квартира, между прочим, я тут прописан!
– Квартира досталась мне от бабушки, Витя. Ты тут прописан, но собственник – я. И куплена она была (точнее, получена в наследство) до брака. Так что юридически ты здесь никто. Гость. А гостей, которые ведут себя по-свински, обычно выставляют за дверь.
Виктор замер. Он знал про квартиру, но за годы спокойной жизни привык считать ее своей. Уверенность Елены выбила у него почву из-под ног. Он понял, что перегнул палку.
– Лен, ну чего ты завелась... – он попытался сменить тон на примирительный, подошел к ней, хотел обнять. – Ну, устала, понимаю. Нервы. Давай закажем пиццу? Я с кредитки оплачу. Потом отдам.
Елена отстранилась.
– Нет, Витя. Пиццы не будет. И кредитку твою потом коллекторы будут выбивать, а не я. Разговор окончен. Завтра к вечеру я жду либо справку о трудоустройстве, либо чтобы твоих вещей здесь не было. Я не шучу.
Она ушла в спальню и закрыла дверь на замок. Всю ночь она слышала, как Виктор ходит по квартире, гремит посудой, бормочет что-то себе под нос. Ей было страшно – вдруг он устроит скандал, вдруг ударит? Но Виктор был трусоват. Его агрессия была только на словах.
Утром она ушла на работу раньше обычного, чтобы не пересекаться с мужем. День тянулся бесконечно. Она то и дело поглядывала на телефон, ожидая звонка с извинениями или угрозами, но экран оставался темным.
Вечером, подходя к дому, она увидела свет в окнах. Сердце забилось чаще. Что ее ждет?
Она открыла дверь своим ключом. В прихожей стояли сумки. Три большие спортивные сумки и чемодан. Виктор сидел на пуфике, одетый в уличную куртку. Вид у него был побитый и жалкий.
– Ты пришла, – констатировал он очевидное.
– Пришла. Ты уезжаешь?
– Ты же сама выгнала, – буркнул он. – Я к маме поеду. В область. На электричке. Машину ты мне заправить не дала.
Елена посмотрела на него. Взрослый мужик, сорока пяти лет, едет к маме, потому что жена отказалась его кормить.
– А работа? – спросила она. – Ты звонил насчет вакансии?
– Я не буду мыть полы, Лена! Я не для того пять лет в институте учился! – взорвался он. – Ты пожалеешь. Ты еще приползешь ко мне, когда поймешь, что осталась одна в сорок с хвостиком. Кому ты нужна? А я... я найду себе достойную женщину.
– Удачи, Витя. Ключи оставь на тумбочке.
Он взял сумки, тяжело вздохнул, ожидая, что она сейчас остановит его, кинется на шею, заплачет. Но Елена стояла, прислонившись к стене, и смотрела на него сухими, уставшими глазами. В этом взгляде не было любви, не было ненависти. Была только пустота.
Дверь за ним захлопнулась. Елена подошла к ней, повернула замок на два оборота, потом накинула цепочку. Спохватилась, что надо бы сменить личинку замка – мало ли, вдруг он сделал дубликат.
Она прошла в кухню. Там было грязно – Виктор даже не подумал помыть за собой кружку. На столе валялись крошки. Но воздух в квартире вдруг стал чище. Свободнее.
Прошла неделя. Елена сменила замки. Виктор звонил пару раз – сначала пьяный, обвинял ее в предательстве, потом трезвый, просил денег «в долг до получки» (какой получки, если он не работал?), потом снова угрожал судом и разделом имущества (делит-то нечего, кроме старого телевизора и дивана). Елена заблокировала его номер.
Через месяц она встретила Свету в коридоре поликлиники.
– Ну что, подруга, как жизнь холостая? – подмигнула та. – Плачешь в подушку?
– Знаешь, Свет, – Елена улыбнулась, и эта улыбка была искренней, светлой. – Я впервые за полгода купила себе нормальный кусок говядины. Сделала стейк. Съела одна, с бокалом вина. И это было так вкусно!
– А то! – рассмеялась Света. – А я что говорила? Балласт сбросила – и лодка поплыла быстрее. Кстати, там, в медцентре, вакансия администратора открылась. Зарплата хорошая, работа чистая, график сменный. Может, попробуешь? Ты же у нас женщина видная, ответственная.
Елена задумалась. Администратор – это не полы мыть. И деньги лишними не будут, тем более теперь, когда никто не вытягивает их на «перспективу».
– А что? Попробую. Спасибо, Свет.
Вечером она шла домой с работы, купив по дороге букет хризантем. Для себя. Она поняла одну простую вещь: одиночество – это не когда никого нет рядом. Одиночество – это когда рядом есть человек, которому на тебя плевать, и который заставляет тебя чувствовать себя обслугой. А быть одной – это свобода. Свобода есть то, что хочешь, спать, как хочешь, и тратить свою жизнь на себя.
Виктор, говорят, так и живет у матери. Работу он не нашел – в поселке достойных вакансий для «топ-менеджера» не оказалось, а ездить в город он ленится. Мать его жалеет, кормит пирожками с капустой и ругает «стерву-невестку». Но Елену это уже не касалось.
Однажды, спустя полгода, раздался звонок в дверь. На пороге стоял Виктор. Похудевший (мамины пирожки, видимо, не такие сытные, как Ленины котлеты), в той же старой куртке. В руках он держал вялый цветок в целлофане.
– Лен, привет. Может, поговорим? Я осознал. Я был неправ. Я готов... ну, искать работу. Честно. Пусти, а?
Елена посмотрела на него через порог. Вспомнила его слова про «вторую смену», про «ресурс», про «нищенские котлеты».
– Извини, Витя. Вакансия мужа закрыта. А уборщица мне не требуется, я сама справляюсь.
Она закрыла дверь перед его носом. Спокойно и уверенно. И пошла на кухню, где в духовке запекалась курица с яблоками. Для себя и для подруг, которые обещали заглянуть вечером на чай. Жизнь продолжалась, и она была прекрасна.
Если вам понравилась эта история и вы поддерживаете решение героини, не забудьте подписаться на канал и поставить лайк. Напишите в комментариях, смогли бы вы простить такого мужа и пустить его обратно?