– А зачем нам в гостиной этот дурацкий угловой диван? Он занимает половину комнаты, пыль только собирает. Мама приедет, ей спать будет неудобно, нужно купить нормальную кровать или хотя бы тахту.
Марина застыла с утюгом в руке, не донеся его до рубашки мужа. Пар с шипением вырвался из сопел, растворяясь в воздухе, напоминая тот самый вздох, который она сейчас сдержала. Разговоры о приезде свекрови, Галины Петровны, велись уже неделю, но до этого момента они носили гипотетический характер. Теперь же, судя по тону Олега, план перешел в стадию активной реализации, причем без утверждения с главной, как казалось Марине, стороной – с хозяйкой дома.
Она поставила утюг на подставку и медленно повернулась к мужу. Олег сидел за кухонным столом, листал ленту в планшете и даже не смотрел на нее, словно перестановка мебели была делом решенным и обыденным, как покупка хлеба.
– Олег, подожди. Какая тахта? Какая мама? Мы же договаривались, что твоя мама приедет на неделю, погостить, сходить по врачам. Диван раскладывается, он ортопедический, мы специально выбирали самую дорогую модель для гостей. Зачем менять мебель ради недели?
Олег наконец оторвался от экрана. В его взгляде читалось легкое раздражение, смешанное с снисходительностью, то самое выражение, которое появлялось у него в последнее время все чаще.
– Марин, ну ты как маленькая. Какая неделя? Мама стареет, ей тяжело одной в деревне. Дом требует ухода, огород, дрова... Я решил, что ей пора перебираться к нам. Зима близко, чего ей там мерзнуть? Поживет у нас до весны, а там видно будет. Может, и насовсем останется. Квартира большая, места всем хватит.
Марина почувствовала, как пол уходит из-под ног. Двухкомнатная квартира, конечно, была просторнее их прежней съемной однушки, но назвать ее «большой» для трех взрослых людей, один из которых – властная и капризная Галина Петровна, язык не поворачивался. Гостиная была проходной, смежной с кухней, и превращать ее в спальню свекрови означало лишиться единственного места для отдыха.
– Ты решил? – тихо переспросила Марина, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. – А со мной посоветоваться ты не хотел? Это и мой дом тоже, вообще-то. Я не готова жить в коммуналке. Я работаю дома, мне нужна тишина, а твоя мама... скажем так, очень любит общение и телевизор на полной громкости.
Олег отложил планшет, и его лицо стало жестким.
– Марин, не начинай. Это моя мать. Я обязан о ней заботиться. И давай расставим точки над «i». Я плачу ипотеку. Я делаю ремонт. Я содержу эту квартиру. Поэтому я имею полное право решать, кто здесь будет жить. Квартира, по факту, моя.
В комнате повисла звенящая тишина. Слышно было только, как тикают часы на стене и как гудит холодильник. Марина смотрела на мужа и не узнавала его. Казалось, за эти пять лет брака она пропустила момент, когда заботливый и скромный парень превратился в этого самоуверенного хозяина жизни, у которого напрочь отшибло память.
– Твоя? – переспросила она шепотом, боясь сорваться на крик. – Ты сейчас серьезно сказал, что квартира твоя, потому что ты платишь ипотеку?
– Ну а чья же еще? – хмыкнул Олег, вставая и направляясь к холодильнику. – Платеж тридцать пять тысяч в месяц. С моей карты списывается. Так что да, моя. А ты на свои «булавки» тратишь и продукты покупаешь. Это, конечно, тоже вклад, но несоизмеримый с жильем.
Марина подошла к столу и оперлась на него руками, чтобы не упасть. Воспоминания нахлынули на нее горячей волной. Три года назад. Они сидят на кухне у ее родителей. Отец, Николай Иванович, достает из старого серванта пухлый конверт. В этом конверте – деньги от продажи бабушкиного дома в деревне и все накопления родителей за последние десять лет. Они копили на новую машину, на ремонт дачи, на лечение зубов, но отдали всё им. «Вам нужнее, молодые, – сказал тогда отец, глядя на Олега с надеждой. – Чтоб не по съемным углам скитаться. Это вам на первый взнос. Большой взнос, чтоб платеж был посильный».
Два с половиной миллиона рублей. Это было ровно пятьдесят процентов от стоимости квартиры на этапе котлована. Остальные два с половиной они взяли в ипотеку.
– Олег, – голос Марины дрожал. – У тебя амнезия? Ты забыл, откуда взялись деньги на первоначальный взнос? Ты забыл, как мои родители продали дом бабушки? Как папа отдал нам все свои «гробовые»? Это половина стоимости квартиры! Половина! Без этих денег нам бы ни один банк ипотеку не одобрил с твоей тогдашней зарплатой!
Олег достал бутылку с водой, неторопливо отпил и поморщился, словно от назойливой мухи.
– Ой, ну началось. Ты теперь всю жизнь мне этими деньгами тыкать будешь? Да, помогли, спасибо им. Но кто тянет лямку каждый месяц? Кто работает до ночи? Прошлые заслуги – это хорошо, но живем мы в настоящем. И в настоящем эту квартиру оплачиваю я. Так что вопрос закрыт. В субботу я поеду за мамой. Освободи шкаф в гостиной.
Он вышел из кухни, оставив Марину наедине с недоглаженной рубашкой и чувством, будто ее ударили под дых. Она механически выключила утюг, села на стул и закрыла лицо руками. Обида была такой острой, что на глазах выступили слезы. Дело было даже не в свекрови. Дело было в том, как легко и непринужденно муж присвоил себе их общее, даже больше – ее, Маринино, достижение, обесценив вклад ее семьи.
Следующие три дня прошли в режиме холодной войны. Марина молчала, Олег делал вид, что ничего не происходит, и демонстративно двигал мебель в гостиной, освобождая место для «маминого уголка». Он даже заказал ту самую тахту, не спросив мнения жены.
В субботу утром Олег уехал. Марина осталась одна в квартире, которая вдруг стала казаться ей чужой. Она ходила по комнатам, касалась обоев, которые выбирала сама, смотрела на шторы, которые шила ночами, и понимала: ее выживают. Медленно, но верно ее превращают в приживалку в собственном доме.
К вечеру они вернулись. Галина Петровна вошла в квартиру как полноправная хозяйка, с порога заявив, что в прихожей пахнет сыростью, а коврик лежит криво.
– Ох, Олежек, устала я, дорога такая тяжелая, – причитала она, скидывая пальто прямо на руки сыну. – Ну, показывай, где вы меня определили. Надеюсь, не на сквозняке?
Марина вышла в коридор, натянув дежурную улыбку.
– Здравствуйте, Галина Петровна. С приездом.
Свекровь смерила ее оценивающим взглядом.
– Здравствуй, Марина. Что-то ты похудела, бледная совсем. Не кормит тебя мой сын, что ли? Или сама готовить ленишься?
– Мы правильно питаемся, – сдержанно ответила Марина.
Вечер превратился в кошмар. Галина Петровна раскритиковала ужин (мясо пересушено, салат несоленый), потребовала переключить канал с новостей на сериал и заявила, что шторы в гостиной «траурные» и их нужно немедленно заменить на что-то повеселее, например, с цветочками.
Олег сидел довольный, поддакивал маме и бросал на Марину торжествующие взгляды: мол, видишь, как хорошо, семья в сборе.
– Кстати, Марина, – вдруг сказала свекровь, допивая чай. – Я тут свои вещи привезла, сервиз фамильный, ковры. Надо бы нам в кладовке место освободить. У тебя там какие-то коробки стоят с пряжей, с бумагами. Убери их куда-нибудь, а лучше выброси. Все равно без дела лежат.
Марина поперхнулась чаем. В кладовке был ее мини-склад материалов для работы – она занималась дизайном и рукоделием, что приносило неплохой доход, который полностью уходил на продукты, коммуналку, одежду и быт.
– Галина Петровна, это мои рабочие материалы. Я не могу их выбросить.
– Рабочие? – фыркнула свекровь. – Это баловство твое. Олежек деньги зарабатывает, а ты так, развлекаешься. В общем, освободи место к завтрашнему дню. Мой сервиз не может стоять в коробках на полу.
Марина посмотрела на мужа, ожидая поддержки. Но Олег лишь пожал плечами.
– Марин, ну правда. Убери на балкон. Маме нужно вещи разложить.
Это стало последней каплей. Чаша терпения, которая наполнялась годами мелких обид и компромиссов, переполнилась и треснула. Марина встала из-за стола. Спокойно, без истерики. Она взяла свою тарелку, отнесла ее в раковину и вернулась.
– Никто ничего никуда убирать не будет, – сказала она ровным голосом, глядя прямо в глаза свекрови. – Кладовка занята. Гостиная – это общая комната, а не спальня. И шторы останутся те, которые нравятся мне.
Галина Петровна открыла рот, хватая воздух, как рыба на берегу.
– Олег! Ты слышишь, как она с матерью разговаривает? В твоем доме!
Олег вскочил, лицо его пошло красными пятнами.
– Марина, извинись. Немедленно. Ты забываешься. Ты здесь живешь, пока я позволяю. Это моя квартира, и правила здесь устанавливаю я и моя мама. Не нравится – дверь там.
Марина усмехнулась. Странно, но ей больше не было страшно. Страх ушел, уступив место холодному расчету и презрению.
– Твоя квартира? – переспросила она. – Хорошо. Давай поговорим об этом. Прямо сейчас.
Она пошла в спальню, открыла сейф, где хранились документы, и достала папку. Вернувшись на кухню, она бросила папку на стол перед мужем.
– Открывай.
Олег недоуменно посмотрел на нее, но папку открыл. Сверху лежал договор купли-продажи.
– Ну и что? – буркнул он. – Там написано: совместная собственность. Но плачу-то я.
– Листай дальше.
Под договором лежали банковские выписки и расписка. Нотариально заверенная расписка, о которой Олег, видимо, в эйфории от покупки забыл или не придал ей значения.
– Читать умеешь? – спросила Марина. – «Я, Волков Олег Сергеевич, подтверждаю, что денежные средства в размере двух миллионов пятисот тысяч рублей, внесенные в качестве первоначального взноса за квартиру по адресу..., являются личными средствами моей супруги, Волковой Марины Николаевны, полученными ею в дар от ее родителей, Ивановых...»
Олег побледнел. Он смотрел на бумагу, и его губы шевелились, беззвучно повторяя текст.
– Мы тогда у нотариуса это оформили, помнишь? Папа настоял. Он сказал: «В жизни всякое бывает, дочка. Пусть будет бумага». Ты тогда смеялся, говорил, что мы бюрократы, что у нас любовь до гроба. А теперь смотри. Согласно Семейному кодексу, имущество, приобретенное на личные средства одного из супругов, не подлежит разделу как совместно нажитое. То есть половина этой квартиры – моя безоговорочно. А вторая половина – ипотечная – делится пополам. Итого, тебе принадлежит четверть. Четверть, Олег. В лучшем случае.
Галина Петровна вытянула шею, пытаясь заглянуть в бумаги.
– Что за филькина грамота? – прошипела она. – Олежек, не слушай ее! Она тебя обмануть хочет!
– Это официальный документ, Галина Петровна, – Марина повернулась к свекрови. – И по этому документу, вы сейчас находитесь в квартире, большая часть которой принадлежит мне. И я своего согласия на ваше проживание не давала.
– Ах ты, дрянь такая! – взвизгнула свекровь. – Выгоняешь мать на улицу? Олег, сделай что-нибудь!
Олег сидел, обхватив голову руками. Его мир, выстроенный на иллюзии собственного величия, рушился как карточный домик. Он вспомнил. Вспомнил тот день у нотариуса, вспомнил серьезное лицо тестя, вспомнил, как легкомысленно подмахнул бумагу, думая только о том, что скоро получит ключи.
– А теперь о платежах, – продолжила Марина, добивая противника фактами. – Ты говоришь, что платишь ипотеку? Тридцать пять тысяч? Молодец. А теперь давай посчитаем. Продукты на месяц на двоих (а теперь на троих) – это около тридцати тысяч. Коммуналка – семь тысяч. Интернет, бытовая химия, коту корм – еще пять. Одежда, лекарства, подарки родне. Всё это оплачиваю я со своей карты. Я специально вчера подняла выписки за год. Мой вклад в семейный бюджет равен твоему, а в некоторые месяцы и больше. Только ты вкладываешь в кирпичи, которые потом можно поделить, а я – в унитаз, простите за выражение.
Она достала еще один лист – таблицу в Excel, распечатанную на принтере.
– Вот расчеты. Так что не надо мне рассказывать сказки про то, что ты меня содержишь. Мы партнеры. Были партнерами. Пока ты не решил стать царьком.
Олег поднял на нее глаза. В них была растерянность и злоба загнанного зверя.
– И что ты предлагаешь? Развод?
– Если твоя мама не уедет сегодня же, и если ты не прекратишь вести себя как хозяин барин – да, развод, – твердо сказала Марина. – И раздел имущества. Мы продадим квартиру, я заберу свои два с половиной миллиона плюс половину от выплаченного долга. А ты останешься с тем, что останется. И с ипотекой на новую квартиру, которую тебе уже никто не даст без первоначального взноса.
– Ты не посмеешь, – прошептал Олег. – Мы же семья...
– Семья – это когда уважают друг друга, – отрезала Марина. – А когда муж говорит жене «дверь там» в доме, купленном на деньги ее родителей – это не семья. Это паразитизм.
Галина Петровна вдруг притихла. Она была женщиной житейски хитрой и быстро поняла, что расклад сил изменился не в их пользу. Если сейчас начнется развод, ее сыночка останется с голым задом, а она – без надежды на комфортную старость в городской квартире.
– Ну, зачем же сразу так круто, Мариночка... – начала она елейным голосом, меняя тактику на ходу. – Молодые, горячие. Олежек погорячился, конечно. Устал на работе. А я... я могу и в гостиной на диванчике, мне не принципиально. И шторы пусть висят, раз тебе нравятся.
Марина посмотрела на эту женщину с брезгливостью. Как быстро слетела спесь, стоило запахнуть жареным.
– Нет, Галина Петровна. Так не пойдет. Вы уезжаете. Олег отвезет вас на вокзал. Или на такси, как хотите. А мы с Олегом будем думать, как нам жить дальше. И возможно ли это вообще.
– Но сейчас ночь! – воскликнул Олег.
– Поезда ходят круглосуточно. Гостиницы работают тоже. Я больше не намерена терпеть пренебрежение в своем доме.
Олег посмотрел на жену. Он видел перед собой не ту мягкую, уступчивую Марину, к которой привык. Перед ним стояла чужая, жесткая женщина, которая знала свои права и цену себе. И он понял, что проиграл. Полностью и безоговорочно.
– Мам, – глухо сказал он. – Собирайся. Поедем в гостиницу. Завтра отправлю тебя домой.
– Олег! Ты что, с ума сошел? Под каблук залез?! – возмутилась мать, но, наткнувшись на тяжелый взгляд сына, осеклась.
Сборы были быстрыми и нервными. Галина Петровна швыряла вещи в сумку, бормоча проклятия про «неблагодарных» и «змею подколодную». Олег молчал, стараясь не смотреть на Марину.
Когда дверь за ними закрылась, Марина не почувствовала радости победы. Только огромную, свинцовую усталость. Она села на тот самый угловой диван, из-за которого все началось, и закрыла глаза.
В тишине квартиры вдруг стало слышно, как капает вода в ванной. Надо бы починить кран. Раньше она бы попросила Олега, и он бы, наверное, починил, попутно напомнив, как он устал на работе ради «своей» квартиры. Теперь она вызовет мастера. Сама. На свои деньги.
Телефон пискнул. Сообщение от Олега: *«Я отвез маму в отель. Сам переночую у друга. Нам надо остыть. Прости, я перегнул палку»*.
Марина посмотрела на экран и не стала отвечать. «Перегнул палку» – слишком мягкое определение для предательства. Простить? Возможно. Со временем. Но забыть то, как он указывал ей на дверь в доме ее родителей, она не сможет никогда.
Она встала, прошла в кладовку. Коробки с пряжей стояли на своих местах, нетронутые. Она провела рукой по мягким моткам шерсти. Это было ее убежище, ее мир, который пытались разрушить.
На следующее утро Олег вернулся. Тихий, пришибленный. Он не стал качать права, не стал требовать ужина. Он просто сел на кухне и сказал:
– Я был неправ. Деньги меня испортили, наверное. Или власть эта мнимая. Я забыл, кто мы друг другу.
– Забыл, – кивнула Марина. – И это страшно.
– Я хочу все исправить. Мама уехала. Я больше не буду... претендовать на единоличную власть.
Марина посмотрела на него долго и внимательно.
– Хорошо. Попробуем. Но у меня есть условия. Во-первых, мы переоформляем квартиру в долевую собственность прямо сейчас, чтобы в документах были отражены реальные доли: 70 на 30. Чтобы у тебя больше никогда не возникло соблазна сказать «это мое». Во-вторых, никаких внезапных переездов родственников без моего согласия. И в-третьих... мы начинаем вести бюджет открыто. Я не хочу больше слышать, что я трачу на «булавки».
Олег кивнул. У него не было выбора.
– Я согласен.
Оформление документов заняло месяц. Все это время они жили как соседи, вежливо и отстраненно. Доверие – как хрустальная ваза: разбив однажды, можно склеить, но трещины останутся навсегда, и вода будет подтекать.
Через полгода отношения немного потеплели. Олег действительно изменился – испуг от возможной потери всего, включая репутацию и жилье, подействовал на него отрезвляюще. Он стал внимательнее, перестал попрекать Марину деньгами, даже начал сам покупать продукты по списку. Галина Петровна звонила редко и разговаривала сухо, обида на невестку стала для нее смыслом жизни, но в гости она больше не напрашивалась.
Однажды вечером, разбирая старые бумаги, Марина наткнулась на фото с их свадьбы. Счастливые, молодые, без ипотеки и взаимных претензий. Она смотрела на улыбающегося Олега и думала: стоило ли оно того? Стоили ли эти квадратные метры тех нервов и той боли?
Наверное, стоили. Потому что именно в этом конфликте она обрела себя. Она перестала быть удобной тенью мужа и стала равноправным партнером. И пусть романтики стало меньше, зато уважения – больше. А уважение в браке – валюта куда более твердая, чем любовь.
Марина убрала фото в альбом и пошла на кухню. Олег возился с тем самым краном, который наконец-то решил починить сам.
– Ключ на двенадцать подашь? – спросил он, не оборачиваясь.
Марина подала.
– Спасибо, – он улыбнулся ей. Улыбка была немного виноватой, но искренней.
– Не за что, – ответила она. – Это же наш кран. В нашей квартире.
Она выделила слово «нашей», и Олег понял. Он кивнул и продолжил крутить гайку.
Жизнь продолжалась. Не идеальная, с трещинками, но своя. И теперь Марина точно знала: никто и никогда не сможет выгнать ее из дома, который она построила – и в прямом, и в переносном смысле.
Надеюсь, эта история была для вас интересной и поучительной. Подписывайтесь на канал и ставьте лайк, чтобы не пропустить новые жизненные рассказы.