Руки у меня дрожали не от тяжести сумок, хотя в них было килограмм десять картошки, молоко и бытовой химии, а от той тихой, звенящей пустоты, которая бывает перед грозой. Я стояла в прихожей материнской «двушки», слушая, как на кухне шумит вода. Мама, Римма Николаевна, мыла посуду. Вроде бы обычная суббота. Мой законный выходной, который я по привычке тратила не на мужа и детей, а на поездку через весь город, чтобы забить мамин холодильник и помыть полы, потому что «спина не гнется».
— Леночка, ты купила тот творог, зернёный? — крикнула она, не выключая воду. — И ещё Витенька просил рыбки красной, если будет по акции.
Меня передернуло. Витенька. Мой старший брат, которому сорок два года. «Мальчик», который всё никак не может найти себя, меняя работы раз в полгода и живя на съемной квартире с очередной «любовью всей жизни».
— Купила, мам, — я прошла на кухню, с грохотом опуская пакеты на пол. — Только Витя твой мог бы и сам матери продукты привезти. У него машина, а я на маршрутке с пересадкой.
Мама вытерла руки вафельным полотенцем, недовольно поджав губы.
— Ну чего ты начинаешь? Ты же знаешь, у Вити сейчас сложный период. Машину в ремонт надо, денег в обрез. А у тебя Андрей хорошо зарабатывает, вам не убыло бы.
Я молча начала выкладывать продукты. Масло, сыр, дорогая колбаса (мама дешевую не ест, желудок болит), лекарства на три тысячи. Всё за мой счет, естественно. «У мамы пенсия маленькая». Это аксиома, которую я впитала с детства. Лена должна помогать. Лена сильная. А Витя... Витя — он для радости.
— Мам, мне Андрей вчера сказал, что нам страховку за машину платить, да и Даньке брекеты нужны, — я старалась говорить спокойно. — Я не могу каждый раз чек на пять тысяч выкладывать.
— Ой, всё, не гуди, — отмахнулась она, садясь за стол и перебирая пачку с чеками, которые лежали у сахарницы. — Кстати, насчёт денег. Тут квитанция за квартиру пришла, там перерасчёт какой-то дикий за отопление. Оплатишь? А то мне на новые очки не хватит.
Я вздохнула, достала телефон, чтобы зайти в приложение банка. И тут мой взгляд упал на документы, лежащие на подоконнике. Обычно там валялись газеты «ЗОЖ» и кроссворды, но сегодня поверх всего лежал плотный файл с гербовой печатью.
— Это что? — спросила я, кивнув на бумаги.
Мама как-то суетливо дернулась, попыталась накрыть файл полотенцем, но потом махнула рукой. Лицо у неё стало странно-торжественным.
— А, это... Да вот, решила дела в порядок привести. Пока в здравом уме. Оформила дарственную.
Я замерла с телефоном в руке.
— Дарственную? На кого?
— Ну как на кого? — мама удивилась так искренне, будто я спросила, почему трава зеленая. — На Витю, конечно.
В кухне повисла тишина. Только холодильник старый тарахтел, как трактор. Я чувствовала, как кровь отливает от лица.
— На Витю? — переспросила я, чувствуя, как голос садится. — Всю квартиру?
— Ну да. Лена, ну пойми, — она заговорила быстро, убеждающе, тем тоном, которым в детстве объясняла, почему Вите нужен новый велосипед, а мне доносить его старые коньки. — Ты женщина, ты замужем. У тебя муж с квартирой, всё есть. Вы обеспеченные. А Витенька мыкается по съемным углам. Ему, как мужчине, нужна своя база, свой угол. Иначе какая женщина к нему всерьез пойдет? Ему уверенность нужна.
— Мам, — тихо сказала я. — Эта квартира, трёшка в центре. Она стоит миллионов двенадцать. Мы с Андреем ипотеку за свою «двушку» на окраине ещё десять лет платить будем. Мы во всем себе отказываем, в отпуск третий год не ездим.
— Вот именно! — подхватила мама, не слыша меня. — У вас уже есть жилье! А у брата нет. Не будь эгоисткой, Лена. Это грех. Брат — родная кровь. Я умру, а ему куда? На улицу?
Я смотрела на неё и видела чужого человека. Нет, я всегда знала, что Витя — любимчик. Ему прощались двойки, прогулы, пьянки, потерянные деньги. Я же должна была учиться на отлично, поступать на бюджет, подрабатывать с первого курса. Но чтобы вот так... Просто вычеркнуть меня?
— Подожди, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — Ты оформила дарственную. То есть, квартира уже принадлежит ему? Прямо сейчас?
— Ну да, неделю назад документы получили. Витя так радовался! Сказал, как только вступит в права, сразу ремонт начнёт. Ну, не сейчас, конечно, денег нет пока, но в перспективе...
— Значит, квартира Витина, — медленно повторила я.
— Формально да. Но жить-то я тут буду, пока Господь не приберет. Витя же не выгонит мать, он благородный мальчик.
— Благородный, — эхом отозвалась я.
Я посмотрела на пакеты с продуктами. На банку дорогого кофе, который мама так любит. На пачку лекарств от давления. Потом перевела взгляд на квитанцию за ЖКХ, лежащую на столе. Сумма там была приличная — почти восемь тысяч с перерасчетом.
— А коммуналку почему я должна платить? — спросила я, глядя маме прямо в глаза.
Она моргнула.
— Лен, ну ты чего? Ты же всегда платила. Вите сейчас трудно, он работу ищет...
— Мама, — перебила я её. — Это квартира Виктора. По документам. Собственник — он. Обязанность содержать жилье лежит на собственнике.
— Ты что, с родного брата копейки трясти будешь? — голос мамы зазвенел обидой. — У него нет сейчас! А ты работаешь, Андрей твой начальником стал... Вам жалко для матери?
— Для матери мне не жалко, — четко произнесла я. — Но я не буду оплачивать квартиру чужого мужчины.
— Чужого?! Это твой брат!
— Это взрослый мужик, которому ты подарила квартиру, забыв, что у тебя есть еще и дочь. Ты даже не посоветовалась со мной. Ты просто сделала выбор.
— Я думала, ты поймёшь! — мама всплеснула руками, картинно хватаясь за сердце. — Ой, всё, началось... Валидол мне дай, в сумке там... Ты меня в могилу свести хочешь своей жадностью? Я мать! Я вас вырастила! Я имею право распоряжаться своим имуществом как хочу!
— Имеешь, — согласилась я. — Полное право. А я имею право распоряжаться своими деньгами и временем.
Я взяла со стола квитанцию и аккуратно положила её обратно к сахарнице.
— Лена, ты что делаешь? Оплати сейчас же, там пени пойдут!
— Пусть Витя платит. Или ты. С пенсии.
— С какой пенсии?! У меня на лекарства половина уходит!
— А это уже не мои проблемы, — слова вылетали изо рта. Мне было страшно от собственной жесткости, но остановиться я уже не могла. Где-то внутри, за слоями совести и «тыжедочери», распрямлялась пружина, которую сжимали тридцать лет.
Я подошла к пакету с продуктами.
— Так, лекарства я оставлю. Это тебе, чтобы приступ не случился. Хлеб, молоко — тоже оставь. А вот это, — я достала палку сырокопченой колбасы, банку икры (для Вити же просила!), дорогой сыр и большую упаковку форели, — я заберу.
— Ты с ума сошла?! — мама вскочила со стула, забыв про больное сердце. — Ты у матери кусок изо рта вырываешь? Я Витю в гости ждала вечером, хотела покормить мальчика!
— Вот пусть «мальчик» приедет и купит себе поесть. В свою собственную квартиру. А это я купила на деньги моего мужа, у которого, кстати, тоже есть желания, кроме как кормить твоего великовозрастного сына.
Я начала сгребать деликатесы обратно в сумку. Мама стояла, прижав руки к груди, её лицо пошло красными пятнами.
— Вон отсюда, — прошипела она. — Неблагодарная дрянь. Я тебе жизнь дала, а ты за кусок колбасы удавишься. Чтоб ноги твоей здесь не было, пока не извинишься! Витя был прав, ты всегда была завистливой!
— Завистливой? — я горько усмехнулась, застегивая куртку. — Нет, мам. Я просто устала быть твоим спонсором и служанкой, пока Витя — твое «солнышко».
— Ты не получишь от меня ни копейки! Наследства ждала? Шиш тебе! — она скрутила фигу и сунула мне под нос.
— Мам, ты уже всё отдала. У тебя больше ничего нет. Ты теперь в гостях у Вити. Молись, чтобы он тебя не выставил, когда решит продать эту квартиру и вложиться в очередной «бизнес».
Я вышла в прихожую. Мама бежала следом, продолжая сыпать проклятиями.
— Ключи верни! — потребовала она. — Нечего тебе делать в чужой квартире!
Я достала связку, сняла ключ от её двери и бросила на тумбочку. Звякнуло громко, окончательно.
— С удовольствием. Прощай, мам. Если Вите нужно будет помыть полы — пусть приезжает. Или найми клининг. Номер Вити у тебя есть.
Я вышла и захлопнула дверь. Слышала, как за ней мама что-то кричит, потом что-то упало. На секунду мне захотелось вернуться — вдруг ей плохо? Но я вспомнила тот спокойный, уверенный тон: «Вите нужнее». И пошла к лифту.
На скамейке у подъезда я сидела минут десять, просто глядя на асфальт. Трясло. Позвонил Андрей.
— Лен, ты скоро? Данька спрашивает, когда мы в кино поедем.
От его спокойного голоса у меня потекли слезы.
— Скоро, Андрюш. Я скоро. Я... я колбасу купила вкусную. И рыбу. Устроим дома праздник.
— Что-то случилось? Голос странный. Мать опять довела?
— Нет. Больше не доведет. Я всё решила.
Первый месяц был адом. Совесть грызла меня по ночам. Я представляла, как мама сидит одна, голодная, в грязной квартире. Телефон разрывался от звонков. Сначала звонила мама — я не брала. Потом начал названивать Витя.
Я взяла трубку только один раз, через две недели.
— Ты чё, офонарела совсем? — заорал он без приветствия. — Мать звонит, плачет, давление двести! В холодильнике мышь повесилась! Ты почему продукты не везешь? Почему коммуналку не оплатила? Мне судебный приказ пришел на «Госуслуги»!
— Привет, Витя, — спокойно ответила я. — Поздравляю с приобретением недвижимости.
— Чего? Причем тут...
— Квартира твоя? Твоя. Собственник ты? Ты. Вот и содержи свою собственность и свою мать, которая там проживает. У меня своих двое детей, мне их кормить надо.
— Ты дочь! Это твоя обязанность!
— А ты сын. И ты получил квартиру за двенадцать миллионов. Считай, что это аванс за твои услуги сиделки и спонсора. Крутись, Витя. Ты же мужчина.
Я заблокировала его номер. Потом номер мамы. Потом номер маминой сестры, тети Любы, которая позвонила, чтобы назвать меня «бессердечной эгоисткой, бросившей старуху».
Прошло три месяца.
Я узнала новости от соседки, бабы Шуры, с которой столкнулась на рынке.
— Ой, Леночка, а ты чего к матери не заходишь? — спросила она, поджав губы. — Там такое творится...
— Что такое? — сердце все-таки ёкнуло.
— Так Витька твой переехал к ней. С этой своей, крашеной. Скандалят каждый день! Слышимость-то какая, ты знаешь. Римма Николаевна жалуется всем во дворе, что они её из комнаты выживают, курят на кухне, спать не дают. Она им замечание — а Витька орет: «Моя квартира, что хочу, то и делаю! Не нравится — вали в дом престарелых».
Я слушала и чувствовала странную смесь жалости и злорадства.
— А она что?
— Плачет. Говорит: «Леночка бы так не поступила». Тебя вспоминает. Говорит, ты самая лучшая была, заботливая.
— Надо же, — усмехнулась я. — Вспомнила.
— Зашла бы ты, Лен. Жалко её. Похудела, ходит в старом пальто...
Я посмотрела на солнце, пробивающееся сквозь весенние облака. Мне было жалко её. Правда. Это моя мама. Но я знала одно: если я сейчас приду, если принесу хоть пакет молока, если помою хоть одну тарелку — всё вернется. Витя снова сядет на шею, мама снова станет «барыней», а я — обслугой без права голоса.
— Не могу, баб Шур, — сказала я твердо. — У Вити теперь все права. И все обязанности тоже. Пусть учится быть хозяином.
Вечером я разблокировала мамин номер. Просто чтобы убедиться, что она жива. Сообщений не было. Но был один пропущенный звонок вчера вечером.
Я не перезвонила.
Я налила чаю, села рядом с мужем на диван и положила голову ему на плечо.
— Ты как? — спросил Андрей, откладывая книгу.
— Нормально, — ответила я. И впервые за долгие годы это было правдой. — Знаешь, я думаю, нам всё-таки стоит поехать в отпуск в этом году. Деньги-то теперь есть.
Андрей обнял меня покрепче.
— Поедем. Обязательно поедем.
Где-то на другом конце города, в квартире, которая мне больше не дом, мой брат наверняка орал на мать из-за неоплаченного счета за свет, а она плакала, вспоминая, как хорошо было, когда была Лена. Но это был их выбор.