Автор: нейропсихолог Жылдыз Мамытова
Недавний анонс стартапа Сэма Альтмана Science Corp. (широко растиражированный как «Merge Labs») всколыхнул медиапространство. Заголовки кричат о «слиянии человека и машины» и «ChatGPT прямо в мозгу». Как специалист, изучающий связь мозга и психики, я вижу в этой истории не столько футуристический прорыв, сколько идеальный повод поговорить о фундаментальных вопросах: что такое наше «Я», как технология меняет мозг уже сейчас и где проходят этические границы нейровмешательства.
Основатель OpenAl Сэм Альтман запускает Merge Labs - стартап, который должен стать вашим «пультом» к ChatGPT прямо в мозгу. Новый проект уже оценивают в $850 млн при поддержке OpenAl, Bain Capital и сооснователя Valve Гейба Ньюэлла.
Название стартапа отсылает к концепции The Mergе («Слияние») - моменту, когда люди и машины станут единым целым. Альтман еще в 2017 году писал, что этот момент наступит между 2025 и 2075 годом. Merge Labs хочет ускорить этот процесс, создав новый вид нейроинтерфейса.
В отличие от Neuralink Маска, который вживляет чипы, Merge Labs будет использовать генную терапию и ультразвук.
Модифицированные нейроны будут реагировать на ультразвуковые сигналы, а все это считывать через датчик-пластырь на голове.
От внешнего гаджета к внутреннему интерфейсу: эволюция симбиоза
Наш мозг уже давно в симбиозе с технологиями. Смартфон — это по сути внешний жесткий диск и процессор для нашей памяти и внимания. Феномен «цифровой амнезии» (не запоминать информацию, зная, что ее можно найти) и «фантомной вибрации» синдрома — первые нейропсихологические симптомы этой связи. Нейроинтерфейсы — логичный следующий этап: они не просто находятся в руке, а получают прямой канал для обмена данными с нервной системой.
Проект Science Corp., согласно доступным данным, фокусируется на оптогенетике. Если просто: это точечная активация нейронов светом. Для этого нужны два компонента:
1) генная терапия, делающая конкретные нейроны чувствительными к свету, и
2) миниатюрный имплант, который этот свет подает. Цель — медицинская: обойти поврежденные участки, например, сетчатки или двигательной коры.
С нейропсихологической точки зрения, это не о «загрузке знаний», а о восстановлении каналов восприятия и действия. Вмешательство происходит на самом базовом, сенсомоторном уровне. Но именно здесь и кроется ключевая сложность: мозг — не компьютер с четкими «входами» и «выходами». Это самоорганизующаяся пластичная сеть.
Нейропластичность: почему «прочитать мысль» сложнее, чем кажется
Когда мы слышим «интерфейс мозг-компьютер», мы представляем прямой перевод мыслей в слова или команды. Однако мозг не мыслит на языке двоичного кода или естественного языка. Мысль, намерение, воспоминание — это паттерны активности миллионов нейронов, уникальные для каждого мозга и каждого контекста.
Даже если технология Science Corp. или аналоги смогут стабильно активировать группу нейронов, связанных, условно, с «образом яблока», это не будет означать передачу понятия яблока. У каждого человека нейронная сеть, кодирующая «яблоко», своя: она вплетена в воспоминания о бабушкином пироге, аллергии в детстве, логотипе Apple. Мозг немедленно начнет перестраиваться вокруг нового искусственного сигнала, интегрируя его в существующие сети. Предсказать итог этой перестройки — главный вызов.
Риски: не взлом мозга, а изменение его архитектуры
Основные страхи обывателя — «контроль над мыслями» или «взлом мозга» маловероятны в обозримом будущем. Гораздо более реальны иные риски, которые мы уже наблюдаем в зачаточном состоянии:
1. Когнитивное искажение. Получая информацию или подсказки напрямую через нейроинтерфейс, мозг может начать доверять им больше, чем собственным ощущениям и критическому мышлению. Это уровень «цифровой зависимости», умноженный на сто.
2. Атрофия естественных функций. Зачем учиться запоминать, если память можно усилить внешним имплантом? Зачем тренировать концентрацию? Нейропластичность работает в обе стороны: неиспользуемые связи ослабевают. Мы рискуем вырастить «когнитивных инвалидов», зависящих от обновлений софта.
3. Нарушение целостности самоощущения. Где пройдет граница между «моей» мыслью и мыслью, подсунутой алгоритмом? Чувство авторства действий (агентности) — краеугольный камень психического здоровья. Его размытие может привести к новым формам деперсонализации.
Этический императив: не «можно ли?», а «зачем?» и «для кого?»
Здесь позиция нейропсихолога должна быть твердой. Приоритет №1 — терапевтическое применение. Восстановление зрения, слуха, движения для людей с тяжелыми поражениями нервной системы — цель, оправдывающая риски. Это медицина.
Но «улучшение» (enhancement) здорового мозга — это уже не медицина, а социотехнологический эксперимент. Кто будет иметь доступ? Кто будет решать, какие «улучшения» желательны? Не создадим ли мы пропасть между «апгрейджнутыми» и «натуральными» людьми? И главное: улучшим ли мы человеческое благополучие?
«Слияние» (The Merge), о котором говорит Альтман, — это не техническая задача, а антропологическая и философская. Прежде чем создавать технологии, меняющие архитектуру человеческого опыта, нам нужен глобальный консенсус о том, что мы хотим сохранить в этом опыте от человеческого.
Мозг как сад, а не как жесткий диск
Наш мозг — не совершенный, но невероятно сложный и тонко сбалансированный орган, вылепленный эволюцией и индивидуальным опытом. Подходить к нему с инструментами IT-инженера («записать», «прошить», «обновить») — опасное упрощение.
Проекты вроде Science Corp. — это прежде всего напоминание о хрупкости и чуде нашей нейробиологии. Они бросают нам вызов: сможем ли мы разработать технологии, которые будут не заменять, а бережно дополнять и восстанавливать естественные функции мозга, не посягая на тайну субъективного опыта и свободу воли?
Пока что, как нейропсихолог, я вижу, что самый мощный и этичный интерфейс для взаимодействия с миром и друг с другом — это наша собственная, миллионами лет развивавшаяся, нервная система. И ее потенциал, особенно в области эмпатии, творчества и глубокого мышления, мы еще даже не начали использовать в полной мере. Может, стоит начать с этого?