— Двенадцать тысяч, пап. Ну это же просто курам на смех.
Столько сейчас стоят нормальные кроссовки, даже не брендовые, а так — обычный масс-маркет для тех, кто в метро в час пик толкается.
Ты же сам не хочешь, чтобы твоя дочь выглядела как курьер?
Лариса даже не обернулась на его голос. Она застыла перед зеркалом в прихожей, вытянув губы и с каким-то остервенением елозила по ним аппликатором.
На Ларисе был огромный свитер мятного цвета, который висел на ней мешком, и лосины, настолько тугие, что казались второй кожей.
На полу валялась этикетка, которую она только что срезала, — Петр Вениаминович мельком увидел цену и почувствовал, как в груди неприятно кольнуло.
Эта тряпка стоила как половина его месячной зарплаты со всеми доцентскими надбавками.
— Лар, я же только вчера перевел тебе пять тысяч. Ты сказала, что это на самое необходимое...
— Ну и? — Лариса резко развернулась, едва не задев его локтем. — Пять тысяч в Москве — это зайти в магазин, купить туалетную бумагу, нормальный шампунь и пару йогуртов.
Или мне, по-твоему, на гречке с водой сидеть, как ты привык?
Пап, ну серьезно, ты же доцент, автор книг, тебя в университете каждый охранник по имени-отчеству величает.
Тебе самому-то не стыдно, что единственная дочь в обносках ходит?
У меня завтра нетворкинг, там будут люди из серьезных медиа-структур.
Если я сейчас не вложусь в свой «лук», я никогда не выйду на нормальные охваты.
Это инвестиция, понимаешь? Работа над личным брендом.
— Инвестиция, — тихо, почти про себя повторил Петр Вениаминович. Он посмотрел на свои руки — сухие, с проступившими венами и вечными чернильными пятнами от дешевых ручек, которыми он правил курсовые. — Лар, тебе скоро двадцать девять.
Ты три года «инвестируешь»! То в курсы по наставничеству, то в марафоны по расширению сознания, теперь вот в кроссовки для... как ты это называешь? Нет-вор-кинга... Тьфу, язык сломаешь.
Может, просто на работу? В Ленинке вакансия есть, я от коллег узнал, что в архив люди нужны.
— В библиотеку? Ты в уме вообще? За сорок тысяч в месяц? Да я на такси и кофе на вынос больше потрачу за неделю, пока буду туда мотаться!
Пап, у тебя мышление дефицитарное, понимаешь? Ты застрял в своем девяностом году, когда банка польской ветчины была праздником.
Сейчас жизнь другая! Нужно быть в ресурсе, в потоке. А мой ресурс напрямую зависит от того, как я выгляжу и в какой обстановке живу.
Она схватила с полки ключи от «Мазды», за которую Петр Вениаминович продолжал выплачивать кредит, экономя на лекарствах от давления и выскочила за дверь.
Петр Вениаминович медленно прошаркал на кухню. На столе — объедок бутерброда с дорогой колбасой, которую Лариса купила за его же деньги, и пустая кофейная капсула.
Капсулы, кстати, он заказывал огромными коробками по акции — дочь хлестала кофе литрами.
Доцент кафедры теоретической механики, человек, перед которым когда-то трепетали целые потоки, сейчас чувствовал себя совершенно бесполезным.
В кармане пиджака пискнул телефон — пришло уведомление из банка.
«Списание: 12 000 руб. Доступный остаток: 4 320 руб».
Петр Вениаминович замер. Кредитка, которую он завел «на всякий пожарный» и данные которой Лариса вбила в свой аккаунт еще месяц назад, когда «нужно было срочно за свет заплатить», окончательно обнулилась.
Вечером Лариса вернулась с какими-то пакетами.
— Пап, смотри, чего взяла! — она вывалила на стол банку оливок с косточкой и кусок сыра в синей плесени. — Взяла нам деликатесов, а то ты совсем со своей овсянкой на воде помешался. И кроссовки просто роскошные, завтра все на встрече обзавидуются!
Петр Вениаминович даже не поднял головы от тетрадок.
— Зачем ты опять сняла деньги с кредитки, Лара? Я же просил. Это были последние деньги до зарплаты…
— Ой, ну началось занудство... — Лариса швырнула сыр на клеенку стола. — Кредитка для того и нужна, чтобы перехватить, когда горит. Я же отдам!
Вот сейчас закрою проект по ведению одного блога, там обещали хороший фикс плюс процент от продаж курса.
— Какой проект, Лариса? — он наконец снял очки и посмотрел на неё. — Ты за полтора года не закрыла ни одного проекта. Ты только тратишь.
Ты живешь в моей квартире, ешь то, что я покупаю, ездишь на машине, за которую я плачу, и теперь уже просто в наглую вгоняешь меня в долги!
— В твоей квартире? — взвилась Лариса. — Ты сейчас серьезно? После того, как вы с матерью всё моё детство проторчали в своих лабораториях?
Вы меня бабушке спихнули, потому что у вас карьера в гору шла? Ты думаешь, мне твои монографии были нужны? Мне отец был нужен!
А теперь ты меня куском сыра попрекаешь? Считай, что это компенсация. Ты мне задолжал за все годы одиночества!
— Компенсация... — Петр Вениаминович горько усмехнулся. — Тебе почти тридцать, Лариса. Ты взрослая женщина, а с шеи моей никак слезть не можешь…
— Ой, хватит, а, — прикрикнула на отца Лариса. — Хватит меня жизни учить! Вот правильно мама говорила: с тобой невозможно разговаривать! Ты много на себя берешь…
— Твоя мать ум..ерла десять лет назад, — тихо сказал он. — И она никогда бы не позволила себе такого хамства.
— Конечно! — выкрикнула Лариса. — Потому что она была жер..твой твоих манипуляций! А я не буду. У меня есть право на личную жизнь и на личные границы!
Она вылетела в свою комнату, так хлопнув дверью, что со стеллажа упала гипсовая сова — подарок его первого выпуска.
Сова раскололась на две части, и Петру Вениаминовичу внезапно стало горько. В кого она такая уродилась?
***
Прошло три дня, отец и дочь друг друга игнорировали. Лариса выходила только на кухню — сделать себе кофе или забрать пакет у курьера.
Покупки совершались с карты родителя — своих денег Лара не имела.
Петр Вениаминович иногда наблюдал за ней через приоткрытую дверь. Она часами лежала на диване, бесконечно листая ленту, или записывала себя на телефон.
— Всем привет, мои хорошие! Сегодня такой насыщенный день... Столько работы по новому кейсу...
Помните: главное — верить в себя и безжалостно отсекать токсичное окружение, которое тянет вас на дно, — щебетала она.
Петр Вениаминович в это время за своим секретером. Перед ним лежал конверт — старый, с пожелтевшими краями. В нем были отложены деньги на его тайную мечту.
Он хотел поехать в Кисловодск, в тот самый санаторий, где они когда-то были с женой еще молодыми.
Хотел просто погулять по терренкурам, подышать воздухом, в котором нет этого вечного городского гула и запаха гари.
Там было сорок две тысячи — последняя заначка.
В пятницу вечером Лариса зашла в его комнату без стука. Глаза красные, вид затравленный.
— Пап... Тут это... «Мазда» заглохла прямо на Ленинском. Коробка полетела. Мастер сказал — ремонт на семьдесят тысяч минимум, запчасти сейчас дорогие, сам знаешь.
А я без машины как без рук, мне завтра на важную съемку в Подмосковье, я же не доеду на перекладных с оборудованием...
Она присела на край его кровати, преданно заглядывая в глаза — так делала маленькая Ларочка, которая когда-то просила купить ей игрушку или сладость.
— Пап, я знаю, у тебя есть заначка. Пожалуйста. Это самый последний раз, честно.
Я даже в ту библиотеку пойду, если хочешь. Только помоги сейчас, я же просто пропаду без колес, у меня контракт сорвется.
Петр Вениаминович посмотрел на дочь — во взгляде отчетливо читалось раздражение.
— На семьдесят, говоришь? — медленно спросил он
— Да... Ну, может, на шестьдесят пять, если со своими запчастями...
Пап, ты лучший, я знала, что ты не бросишь! — Лара обошла секретер и потянулась рукой к нижнему ящику — там отец хранил заначку.
— Подожди, Лар, — остановил ее Петр Вениаминович.
Лара удивленно вскинула бровь:
— Чего ждать? Давай деньги, мне ехать надо!
Петр Вениаминович кашлянул и твердо заявил:
— Машину я заберу. И продам, как есть. Объявление уже выставил.
Лариса замерла:
— В смысле — продашь? А я? На чем я буду ездить? Ты с ума сошел, что ли?
— Ты будешь ездить на метро, Ларис. Или на автобусе. Как ездят те, у кого, по твоим словам, «мышление дефицитарное».
Квартиру я тоже выставляю на продажу. Она слишком велика для нас двоих. Я переезжаю в однушку в области, поближе к лесу и тишине.
Разницу положу на счет — это будет моя страховка на старость.
Лариса заорала:
— Ты не имеешь права! Это мой дом! Я здесь прописана с рождения! Ты хочешь родную дочь на по.мойку выкинуть? Да я в суд подам, я юристов найму!
— Подавай, — спокойно ответил Петр Вениаминович. — Квартира мне от отца досталась, она наследная. Ты тут прописана только, доли у тебя нет.
У тебя есть месяц, чтобы найти жилье. Эти деньги, — он достал конверт, — пойдут на мой билет и проживание в Кисловодске. Я уже уволился.
— Ты… Мара..зматик! — Лариса перешла на ультразвук. — Да ты без меня зарастешь мхом в своей берлоге!
Ты даже за интернет платить не умеешь! Сд..ох..нешь там один, и никто стакан воды не принесет!
— Возможно, — он встал во весь свой рост. — Но я сд...охну в тишине. И стаканы носить не придется — я куплю кулер и поставлю у кровати!
Лариса вылетела из комнаты. Через десять минут Петр Вениаминович услышал, как она звонит кому-то, захлебываясь слезами:
— Алло, Стасичка? Слушай, отец совсем кукухой поехал... Да, выгоняет буквально на улицу...
Есть у тебя вариант перекантоваться неделю? Только чтобы вай-фай летал, мне видео пилить надо...
Лариса уехала в тот же вечер, прихватив с собой всё, что смогла впихнуть в сумки: новый чайник, любимый кашемировый плед отца и даже набор столового серебра, доставшийся от бабушки.
Она не попрощалась, просто бросила ключи на тумбочку в прихожей и оставила записку на клочке бумаги:
«Надеюсь, долго ты не проживешь! Больше не звони».
***
Петр Вениаминович стоял в пустом коридоре с небольшим чемоданом на колесиках — он прощался с домом, где прошли его лучшие годы.
Потом вышел, аккуратно запер дверь на оба замка и вызвал такси.
Водитель, парень с татуировкой на шее, лихо крутил руль под какую-то бодрую музыку.
— В отпуск, дед? — спросил он, глядя в зеркало.
— В отпуск, — кивнул Петр Вениаминович. — Впервые за долгие годы....
В кармане завибрировал телефон — Лариса выложила новое фото: она в зеркале какого-то лифта, губы уточкой, в руках стакан кофе из сетевой кофейни.
Петр Вениаминович посмотрел на экран. Медленно провел пальцем, закрывая приложение. Аккаунт он удалил — больше надобности вести социальные сети у него не было.
Карьеру он завершил, со студентами и коллегами попрощался. Теперь ему хотелось обычной тихой старости.
***
Лара звонит часто и все время с одной и той же просьбой: дать денег. Петр Вениаминович продал квартиру и машину, погасил все долги и переехал, как и хотел.
Дочь его так и не нашла работу, перебивается случайными заработками не гнушается садиться на шею мужчинам. Лара в тридцать лет так и не нашла себя.