Тетрадь лежала в нижнем ящике комода – том самом, куда мама складывала всё важное. Квитанции за тридцать лет. Мои школьные грамоты. Открытки от папы, которые он дарил ей каждое восьмое марта.
Я вытащила её почти случайно – искала документы на квартиру для нотариуса. Голубая клеёнчатая обложка, потёртая на углах. Страницы пожелтели, некоторые в пятнах – следы от масла, от муки.
Открыла – и пахнуло корицей. Мамин запах. Тот самый, который был в кухне каждое воскресенье моего детства.
Три недели прошло. Три недели без неё. И я до сих пор набираю её номер, когда забываю, как варить рис.
Рис. Рис я не умею варить. Мне сорок семь лет, и я не умею варить рис.
– Ты занята, я сама, – говорила мама каждый раз, когда я заходила на кухню.
И я выходила. Потому что да, я была занята. Работа, Настя маленькая, отчёты, квартальные, потом годовые. А мама готовила. Всегда. Для всех.
Я листала страницы. Рецепты были написаны её рукой – круглые буквы, наклон вправо, завитушки на «д» и «у». Шарлотка. Борщ. Котлеты. Пирожки с капустой.
А между рецептами – записи. Не рецепты. Что-то другое.
Я остановилась на первой из них.
«Этот торт – на первый день рождения Ларочки. Один годик. Она ещё не ела сладкого, но я сделала крем без сахара, только сливки и ягоды. Гена сказал – вкуснее магазинного. Ларочка размазала по лицу и смеялась».
Я перевернула страницу. Руки дрожали.
Не знала. Я не знала, что она это писала.
– Мам! – Настя влетела в комнату, косички растрёпаны, колготки в песке. – Мам, я есть хочу!
Я захлопнула тетрадь.
– Сейчас, Настенька. Что будешь?
– Оладушки! Как бабушка делала!
Она посмотрела на меня снизу вверх. Ей пять. Она ещё не понимает, что бабушка не вернётся. Думает – уехала. Я так сказала. Не смогла по-другому.
– Бабушка далеко уехала, – сказала я тогда. – Очень далеко.
– А когда приедет?
– Не знаю, солнышко.
Настя кивнула. Для неё мир ещё простой. Люди уезжают и приезжают. Всё можно исправить.
– Оладушки, – повторила я. – Хорошо. Попробуем.
Я взяла тетрадь. Открыла на нужной странице. Мамины рецепты были написаны понятно – стакан муки, два яйца, кефир, сода.
Я достала миску. Ту самую, эмалированную, с синими цветочками. Мамину.
Мука. Сколько там? Стакан. А какой стакан? Гранёный? Обычный?
Я стояла посреди кухни с пакетом муки и не знала, что делать.
Сорок семь лет.
Позвонила бы маме – она бы сказала. Но телефон молчит. Три недели молчит. И будет молчать всегда.
Я насыпала на глаз. Разбила яйца – одно упало мимо миски, растеклось по столу. Кефир добавила, соду забыла.
Оладьи получились плоские, серые. Настя съела два и сказала:
– Вкусно. Но у бабушки вкуснее.
Я кивнула.
– Знаю, солнышко. Знаю.
Вечером, когда Настя уснула, я снова открыла тетрадь.
Листала медленно. Рецепт за рецептом. Запись за записью.
***
«Куриный суп с вермишелью. Этот суп – когда Гена вернулся из больницы. Операция прошла хорошо, но он ослаб. Три недели его не было дома. Я варила бульон шесть часов – чтобы наваристый. Он съел две тарелки и сказал, что такого вкусного не ел даже в детстве, у своей матери. Это было в две тысячи пятом, в октябре».
Папа. Я помнила ту операцию. Мне было двадцать шесть, я только устроилась на работу, боялась отпрашиваться. Мама сидела в больнице одна. Каждый день. Три недели.
А потом он вернулся – и она варила суп.
Я перевернула страницу.
«Пирог с рыбой. Делала на Ларочкину свадьбу. Гостей было мало – она не хотела пышного. Только родители и свидетели. Я встала в пять утра, чтобы успеть. Тесто капризное, три раза переделывала. Но получилось. Серёжа, её муж, сказал – он такого никогда не пробовал. Хороший мальчик. Дай бог им счастья».
Серёжа ушёл через три года. Просто собрал вещи и ушёл. Насте был год. Хороший мальчик.
Я закрыла тетрадь. Слишком много на один вечер.
Но следующим утром открыла снова. И следующим. Каждый день – по несколько страниц.
Мама писала не рецепты. Она писала нашу жизнь.
Торт на мой десятый день рождения – когда я мечтала о велосипеде, а денег не было. Мама испекла торт в форме велосипеда. Криво, неровно, но я плакала от счастья.
Холодец на Новый год – девяносто шестой. Папу уволили, полгода без зарплаты. Мама продала своё кольцо, купила мяса на холодец. «Чтобы праздник был праздником».
Компот из вишни – каждое лето, с дачи тёти Люси. «Ларочка любит, когда ягоды целые. Слежу, чтобы не разварились».
Она следила. Всю жизнь – следила. За каждой ягодой, за каждым моим шагом.
А я думала – это просто еда.
Во вторник вечером я решила приготовить шарлотку. Простой рецепт, три ингредиента. Мама писала: «Яблоки почистить, но не мелко, чтобы чувствовался вкус. Корицу добавить обязательно – Верочка любит».
Корица. Вот откуда запах в тетради.
Я чистила яблоки, и Настя сидела рядом на табуретке.
– Мам, а что ты делаешь?
– Шарлотку.
– Это что?
– Пирог с яблоками. Бабушка делала.
Настя задумалась.
– А бабушка научила тебя?
Я остановилась. Нож замер над яблоком.
– Нет, – сказала я. – Не научила.
– Почему?
Потому что я не просила. Потому что мне было некогда. Потому что мама всегда была рядом – казалось, будет всегда. Успею. Потом. Когда-нибудь.
Когда-нибудь не наступило.
– Потому что я была глупая, – сказала я вслух.
Настя погладила меня по руке.
– Ты не глупая. Ты моя мама.
Шарлотка подгорела. Снизу – чёрная корка, сверху – сырое тесто. Я выбросила её в ведро и стояла над раковиной, кусая губы.
Настя подошла сзади, обняла за ноги.
– Не плачь, мам. Ты научишься. Бабушка тоже сначала не умела, наверное.
Наверное.
Я достала тетрадь, открыла на странице с шарлоткой. Внизу, мелким почерком, приписка: «Духовку прогреть заранее, минимум пятнадцать минут. Первый раз пирог сгорел – забыла».
Мама тоже забывала.
Мама тоже училась.
***
Страницы кончались. Чем ближе к концу, тем реже записи. Последние годы – только рецепты, без историй. Будто сил не хватало.
Но почерк оставался тем же. Круглый, ровный, с завитушками.
Я листала медленно. Оставалось страниц десять. Потом пять. Потом две.
На предпоследней странице – рецепт «Наполеона». «Сто пятьдесят слоёв, не меньше. Крем заварной, с ванилью. Коржи печь по одному – иначе не пропекутся».
Я никогда не пробовала мамин «Наполеон». Она делала его только на большие праздники – юбилеи, свадьбы.
Последняя страница.
Я перевернула – и остановилась.
Пусто. Почти пусто. Только вверху – название рецепта и одна строчка.
«Свадебный торт. На свадьбу Настеньки. Когда вырастет».
И ниже – список ингредиентов. Бисквит на десять яиц. Крем с маскарпоне. Украшение – живые цветы, только белые и розовые.
Дата записи: октябрь 2025 года. Несколько месяцев назад. Незадолго до того, как мама слегла.
Насте – пять лет.
Мама готовила рецепт на её свадьбу. На событие, которое случится через пятнадцать, через двадцать лет. Которое мама не увидит. Не могла не понимать, что не увидит – ей было за семьдесят, здоровье сдавало.
Но она готовила будущее.
Как всегда. Как всю жизнь.
Я закрыла тетрадь и долго сидела в тишине.
Где-то в комнате тикали часы. На кухне капала вода из крана – надо вызвать сантехника, мама давно просила. Не успела.
Я открыла тетрадь снова. Перечитала последнюю запись.
«На свадьбу Настеньки. Когда вырастет».
Мама верила, что Настя вырастет. Выйдет замуж. Будет счастлива. И на её свадьбе – торт. По маминому рецепту.
По моему теперь рецепту.
***
Утром я встала раньше Насти. Достала тетрадь, открыла на первой странице.
Оладьи. Стакан муки – гранёный, с ободком. Два яйца. Кефир – половина стакана. Соду – на кончике ножа. Погасить уксусом.
Я делала всё по шагам. Медленно. Сверяясь с каждой строчкой.
Тесто получилось густое, комками. Я добавила ещё кефира. Помешала. Лучше.
Первый оладушек вышел кривым. Второй – подгорел с одного края. Третий – почти ровный.
Настя пришла на кухню в пижаме, с растрёпанными волосами.
– Что пахнет? – спросила она, щурясь от света.
– Оладьи.
Она подошла к плите, встала на цыпочки.
– Можно мне попробовать?
Я положила ей тёплый оладушек на тарелку. Она откусила, прожевала. Закрыла глаза.
– Почти как у бабушки, – сказала она серьёзно.
– Почти?
– Ну, бабушка ещё сахар сверху сыпала. Много-много.
Сахар. Точно. Я забыла.
– В следующий раз посыплем, – пообещала я.
Настя кивнула и потянулась за вторым оладушком.
– Мам, – сказала она с набитым ртом, – а ты меня научишь?
– Что, готовить?
– Ага. Как бабушка тебя.
Я хотела сказать – бабушка меня не учила. Но не сказала.
– Научу, – сказала я. – Обязательно.
– Прям сейчас?
Я посмотрела на неё. Пять лет. Косички растрёпаны. Щека в муке – откуда, непонятно.
– Давай вместе.
Не «я сама». Не «ты занята». Давай вместе.
Настя засияла.
– Давай!
Я подвинула ей табуретку. Дала лопатку.
– Смотри, – сказала я. – Когда пузырьки появятся – переворачиваем.
– А если не получится?
– Не страшно. У бабушки тоже не сразу получалось.
Настя смотрела на сковородку, ждала пузырьков. Я стояла рядом, придерживала её за плечо – чтобы не обожглась.
Тетрадь лежала на столе, открытая на странице с оладьями. Мамин почерк. Круглые буквы, завитушки на «д» и «у».
И внизу страницы – приписка, которую я раньше не заметила.
«Верочка любит с земляничным вареньем. Когда найду время – запишу рецепт варенья тоже. Чтобы передать».
Чтобы передать.
Я перевернула страницу. Потом ещё одну. Искала рецепт варенья.
Не нашла.
Не успела, мама. Не успела.
Но я найду. Сама найду. Или придумаю. А потом запишу в тетрадь – рядом с твоими рецептами.
И передам.
Настя подняла голову.
– Мам, пузырьки! Переворачивать?
– Переворачивай.
Она поддела оладушек лопаткой, перевернула неловко, но он лёг на сковородку ровно. Снизу – золотистая корочка.
Настя засмеялась.
– Получилось!
– Получилось, – сказала я.
На кухне пахло жареным тестом и немножко – корицей. Из тетради, со страниц. Мамин запах.
Она была здесь. В каждой строчке, в каждом рецепте, в каждой букве.
И будет – пока я помню. Пока готовлю. Пока передаю.
На свадьбу Настеньки – когда вырастет – я испеку торт. Бисквит на десять яиц, крем с маскарпоне, белые и розовые цветы.
По маминому рецепту.
А рядом поставлю оладьи. Наши с Настей. Первые, которые мы приготовили вместе.
С сахаром сверху.
Много-много.