ГЛАВА ЮЛИИ
В воздухе пахло жареными пирожками, дорогими духами и натянутой, звонкой вежливостью. За столом, уставленным мамиными салатами и моей шарлоткой, сидели двенадцать человек. Юбилей Людмилы Степановны. Пятьдесят восемь лет величия.
Я несла торт. Свечи. «Пусть сбудутся все ваши желания, Людмила Степановна». Улыбка, натянутая до боли в скулах. Она приняла подарки кивком королевы. Её новый блузка — шёлк, вероятно, купленный Сергеем. Моя зарплата учителя за две недели.
— Юля, а почему борщ сегодня жидковат? — спросила она, не дотронувшись до ложки. Голос — сладкий уксус.
Все замолчали. Тётя Таня, сестра свекрови, с интересом наклонилась.
— Борщ варила мама, — сказала я тихо. — Я работала, родительское собрание.
— Ага, — протянула Людмила Степановна. — Работа. Тридцать восемь тысяч. Серёжа один за квартиру отдаёт двадцать.
Сергей, сидевший напротив, уткнулся в телефон. Его профиль был знакомым бастионом, за которым он прятался последние семь лет. С тех пор как мы переехали в этот военный городок, в квартиру, доставшуюся ему от деда-полковника.
— Мам, — буркнул он без подъёма головы. — Хватит.
— Что хватит? Я правду говорю. И сына ты воспитала… — она кивнула в сторону Данила, нашего четырнадцатилетнего, который смотрел в тарелку, — книжный червь. Мужика из него не получится.
У меня внутри всё сжалось в тугой, раскалённый шар. Но я разжала челюсти.
— Данил отлично учится. Мечтает в IT.
— Мечтает! — фыркнула свекровь. — А кто за компьютером его посадил? Ты. Вместо того чтобы во дворе с пацанами гонять. Он у тебя вообще разговаривать разучился.
Данил покраснел до корней волос. Он и правда стал тише в последний год. Слишком много видел.
— Ладно, ладно, — вступила тётя Таня, но глаза её блестели от удовольствия. — Не портите праздник.
Праздник продолжался. Тосты. Про здоровье. Про семью. Людмила Степановна ловила восхищённые взгляды, поправляла дорогую брошь. Я мыла посуду на кухне, слушая, как она рассказывает гостям, как «вложилась» в ремонт нашей квартиры. Вложилась — это значит, три года назад дала Сергею сто тысяч, которые мы потом два года возвращали по частям. Я вела учёт каждому рублю в тетрадке в синей обложке. Туда же записывала другое. Мелкие суммы, которые Сергей просил «на дело» и которые потом всплывали в виде подарков матери.
— Тебе плохо? — тихо спросила Анна, моя коллега по школе, протирая тарелку рядом. Она была единственной, кого я позвала из своих. Подстраховка.
— Обычно, — сказала я, и голос дрогнул.
— Пора, Юль. Пора что-то делать.
Я кивнула. Но что? Уйти? С Данилом, с учительской зарплатой, с сотней тысяч накопленных за пять лет рублей? Куда? В съёмную квартиру в этом же городке, где все друг друга знают? Где Людмила Степановна — уважаемый человек, бывший бухгалтер военной части?
Из гостиной донёсся смех. Смеялся брат Сергея, Андрей, приехавший из области. Он всегда был на стороне матери.
— Юля! — позвала свекровь. — Иди сюда. Гости хотят чаю.
Я вытерла руки. Вошла. Все смотрели на меня. С любопытством, с жалостью, с презрением.
— Людмила Степановна, — сказала я, — чайник закипает.
Она откинулась на спинку стула. Смотрела на меня долго, оценивающе.
— Знаешь, Юля, — начала она нараспев, — я тут думала. Всю жизнь я старалась для семьи. Мужа вырастила, похоронила достойно. Сыновей подняла. А теперь сил нет. Здоровье пошаливает.
Все закивали с сочувственными лицами.
— А благодарности не вижу. Особенно от тебя. Я тебе как мать. А ты? Холодная какая-то. Отстранённая.
— Я вас уважаю, — выдавила я.
— Уважаешь? — она усмехнулась. — Это не уважение. Уважение — это когда придешь, в ноги поклонишься за всё хорошее. За сына, которого я тебе вырастила. За крышу над головой. А ты что? Учительница. Копейки считаешь.
В комнате повисла тишина. Даже Андрей перестал улыбаться. Сергей поднял голову от телефона. Его лицо было пустым, как выключенный экран.
— Мам, — сказал он без интонации. — Ну что ты.
— Нет, Серёженька, — голос свекрови зазвенел. — Я хочу понять. Хочу увидеть её благодарность. Вот прямо сейчас. При всех.
Она отодвинула стул, поставила ноги на пол, выпрямилась.
— Подойди, Юля. И поклонись мне в ноги. Как положено. Как благодарная невестка.
Время остановилось. Я видела капли пота на виске тёти Тани, испуганные глаза Данила, который сжался в комок, равнодушный взгляд брата. Видела лицо Анны — она смотрела на меня, широко раскрыв глаза.
Я посмотрела на Сергея. Прямо в глаза. Он отвел взгляд. Взял со стола сигарету, зажигалку. Щёлкнул один раз, второй. Не загоралось.
Этот щелчок стал последней точкой. Той, после которой не остаётся ни страха, ни надежды. Только холодная, ясная пустота.
Я не сказала ни слова. Развернулась. Прошла мимо изумлённой Анны, мимо шкафа-купе с зеркалом, в котором мелькнуло моё бледное отражение. Взяла с вешалки свою дешёвую куртку, сумку. Надела кроссовки.
— Ты куда? — наконец сорвался крик свекрови.
Я открыла дверь. Вышла на лестничную площадку. Дверь захлопнулась за мной, заглушив начинающийся скандал.
На улице был холодный осенний вечер. Я шла, не чувствуя ног. Дышала рвано, как после долгого бега. У меня не было плана. Не было даже мысли. Было только действие: шаг, другой, третий. Прочь.
ГЛАВА СЕРГЕЯ
Она вышла. Просто взяла и вышла. Дверь закрылась с таким тихим щелчком, что он услышал его сквозь крики матери.
— Да как она посмела! При гостях! Я ей покажу! Сергей, ты слышишь? Иди верни её, чтоб извинилась!
Мать была красной от ярости. Её прекрасный юбилей испорчен. Её авторитет подорван. Андрей встал, неуверенно пробормотал: «Успокойся, мам». Тётя Таня качала головой, причитая: «До чего дожили, молодые совсем распустились».
Данил сидел, прижавшись к стене. Его лицо было восковым. Сергей поймал взгляд сына — и впервые за долгое время увидел там не обиду, а что-то другое. Что-то твёрдое. Как сталь.
— Пап, — тихо сказал Данил. — Она не вернётся.
— Что? — отозвался Сергей.
— Мама. Она не вернётся.
— Да замолчи ты! — взвизгнула Людмила Степановна. — Все вы против меня! Всю жизнь я одна боролась!
Сергей встал. Голова гудела. Он прошел в прихожую, налил себе воды из фильтра. Руки не дрожали. Они перестали дрожать давно, лет пять назад, когда он понял, что между молотом и наковальней проще стать частью наковальни.
Он не хотел, чтобы всё так вышло. Но мама… мама всегда доводила до точки. А Юля… Юля последний год как будто окаменела. Не спорила, не плакала. Молчала. И это молчание злило его больше криков. Потому что в нём была тихая, неумолимая оценка. Его, его жизни, его роли.
Ему было сорок. Он владел магазином стройматериалов, который открыл на деньги матери после армии. Дела шли неплохо. Восемьдесят, иногда сто двадцать в месяц. Но каждый рубль был на счету. Каждая крупная сделка — с её одобрения. Потому что она «чувствовала» людей. Потому что она вложилась.
Он вернулся в гостиную. Гости, смущённые, собирались. Анна, подруга Юли, уже надела пальто.
— Сергей, — сказала она, глядя на него без тени прежней приветливости. — Ты сегодня перешёл черту. Вернее, позволил перейти.
— Это не твоё дело, — отрезал он.
— Юля — мой друг. И то, что я сегодня видела… — она покачала головой. — Желаю тебе удачи с этой семьёй.
Она ушла. Праздник разваливался на глазах, как карточный домик. Мама рыдала в кресле, требуя успокоительных. Андрей пытался её утешить. Тётя Таня ворчала на кухне, перемывая уже чистую посуду.
Сергей подошел к окну. На улице было темно. Где она? На автобусной остановке? У Анны? Или просто идёт по улицам этого сонного городка, где каждый фонарь знал их историю?
Он вспомнил, как они познакомились. Он приехал в её институт на встречу выпускников (ему надо было встретиться с деканом по поводу стройматериалов для ремонта). Она была практиканткой, вела экскурсию для школьников. Смеялась, поправляла очки. Он пригласил её на кофе. Она сказала «да» без кокетства, прямо. Ему это понравилось.
Потом был быстрый брак. Мама была против: «Учительница! Без денег, без положения!» Но он настоял. Впервые в жизни. Юля казалась тихой гаванью после вечных бурь с матерью. Она не требовала, не давила. Слушала.
А потом началось переезд в городок. Рождение Данила. Мама «помогала». Сначала советами. Потом деньгами. Потом присутствием. Каждый день. Каждый. Юля пыталась сопротивляться — мягко, по-своему. Ставила границы. Он же, уставший от конфликтов на работе, от давления матери, от ответственности, искал путь покоя. И нашёл его в нейтралитете. «Мама есть мама». «Она старше, её надо уважать». «Она просто так выражает заботу».
И вот теперь Юля ушла. Не хлопнула дверью. Не выкрикнула обвинений. Просто вышла. И этот тихий уход был страшнее любой истерики.
— Серёжа, — позвала мать, всхлипывая. — Позвони ей. Скажи, чтобы возвращалась. Чтобы завтра же пришла извиняться. Иначе… иначе я в суд подам на раздел имущества! Квартира-то дедова, она тебе не положена!
Он обернулся. Мать смотрела на него влажными, но острыми глазами. В них не было слёз. Был расчёт.
— Какое имущество, мам? — устало спросил он. — У неё ничего нет.
— А моральный ущерб! Публичное оскорбление! Все свидетели!
Он вдруг понял, что мать не шутит. Она способна на это. Способна превратить их жизнь в судебную тяжбу просто из-за того, что её не послушались.
— Ладно, — сказал он. — Позвоню завтра.
— Нет, сейчас! Сию минуту!
— Мама, — голос его сорвался. — Хватит! Завтра!
Она откинулась, поражённая. Он никогда не повышал на неё голос. Никогда.
В комнате воцарилась тяжёлая тишина. Данил поднялся из-за стола.
— Я спать, — монотонно сказал он и вышел, не глядя ни на кого.
Сергей остался один посреди разгрома праздника. Он взял телефон. Набрал номер Юли. Долгие гудки. Потом — «абонент временно недоступен».
Он сел на стул, опустил голову на руки. В голове стучало: «Что я наделал?» Но тут же, как отработанная мантра, отозвалось: «Ничего. Она сама виновата. Не надо было доводить. Надо было поклониться. Просто поклониться, и всё бы обошлось».
Но он почему-то знал, что нет. Не обошлось бы. Уже давно.
ГЛАВА ЮЛИИ
Я шла, куда глядели глаза. Городок спал. Окна в панельных пятиэтажках горели редкими жёлтыми точками. Мне было холодно в тонкой куртке, но я не чувствовала этого. Чувствовала только странную, леденящую лёгкость. Как будто я сбросила тяжёлый рюкзак, который таскала годами, и теперь ветер свободно гулял в пустом пространстве за спиной.
Я пришла к школе. Своей школе, трёхэтажному кирпичному зданию послевоенной постройки. Калитка была закрыта, но я знала дыру в заборе со стороны спортивной площадки. Пробралась внутрь, села на холодные ступеньки крыльца. Достала телефон. Отключила его. Не хотела слышать звонков, сообщений.
Что теперь? План, который я вынашивала последние полгода, был прост и наивен. Дождаться, когда Сергей съездит в командировку на неделю. Взять Данила. Взять свои вещи (не много). Свои накопления — сто семь тысяч рублей на карте, о которой не знал никто. И уехать. В область, к подруге детства, которая звала пожить, пока не встанешь на ноги. Устроиться там учителем. Начать заново.
Но сегодняшний вечер всё сломал. Я сорвалась раньше времени. Ушла импульсивно, без вещей, без денег (карта дома), без сына. Сына. У меня перехватило дыхание.
Я представила его лицо за столом. Его сжатые плечи. Он видел всё. Все эти годы видел. И я, дура, думала, что защищаю его, сохраняя семью. А что я сохраняла? Унизительную модель отношений, где бабушка — царь, отец — немой солдат, а мать — терпила.
«Ты сама виновата», — прошептал внутри чей-то голос. Голос, очень похожий на голос свекрови. Да. Виновата. Виновата, что позволила. Виновата, что не ушла раньше. Виновата, что думала, будто моё терпение и любовь изменят что-то. Они не изменили. Они лишь развратили. Показали, что со мной можно так.
Я вспомнила маму. Свою, родную. Она тоже терпела. Терпела вечные упрёки и контроль моей бабушки, отцовской матери. «Мама, почему ты не уходишь?» — спрашивала я подростком. «Нельзя, дочка. Ради тебя. И потом… куда я денусь?» Она умерла пять лет назад, так и не дождавшись ни свободы, ни благодарности. А я, казалось, пошла по её стопам. Тот же круговорот. Тот же тупик.
Нет. Я не умру здесь, на холодных ступеньках чужой школы. Я не умру, как мама, в четырнадцати метрах кухни, слушая упрёки.
Я включила телефон. Десять пропущенных вызовов от Сергея. Три — от неизвестного номера (свекровь, наверное). Одно сообщение от Анны: «Юль, я дома. Приезжай. Есть место».
Я не поехала к Анне. Не хотела втягивать её в свои проблемы глубже. Вместо этого я позвонила такси. Назвала адрес: улица Гагарина, 15. Квартира 12. К моей бывшей свекрови? Нет. К тёте Гале, соседке снизу, пожилой женщине, которая когда-то, в мою первую ссору с Людмилой Степановной, тихо сказала мне на лестнице: «Держись, милая. Она и со своим мужем так же. Довела его до могилы».
Тётя Гала открыла не сразу. Вгляделась в меня через цепочку.
— Боже, Юлечка, что с тобой? Заходи, заходи.
Её однокомнатная квартира пахла лекарствами, котом и покоем. Она налила мне чаю, молча положила на стол банку варенья.
— Ушла? — спросила она просто.
Я кивнула, не в силах говорить.
— Правильно. Жаль, что не десять лет назад. — Она вздохнула. — Ты знаешь, почему она такая?
— Характер, — прошептала я.
— Не только. У неё тайна есть. Большая. С деньгами связана.
Я подняла голову.
— Какая?
— Муж её, Степан, перед смертью оставил сбережения. Небольшие, но для тех времён — целое состояние. Книжка сберкнижки была на него и на Серёжу. Должна была перейти сыну, когда тот совершеннолетие достигнет. А она… она её обналичила. Все деньги. Год после смерти мужа. На что потратила — не знаю. На шубы, на золото, на эту свою важность. А Сергею сказала, что отец ничего не оставил.
Я замерла. Вот оно. Тот самый «скелет в шкафу», о котором я догадывалась, но не имела доказательств. Я видела старые фотографии, слышала обрывки разговоров. Степан Петрович был мастером на заводе, копил на дом для семьи.
— Как вы знаете? — спросила я.
— Мой покойный муж работал с ним в одной смене. Степан перед смертью ему говорил. И про книжку. А потом я видела, как Людка в отделении Сбербанка получает деньги. Мешок денег, почти. Это было в девяносто пятом. Серёже тогда шестнадцать было.
Я пила чай, и мысли пулей проносились в голове. Это было оружие. Мощное. Но… не моё. Это тайна Сергея. Его отца. Его предательство со стороны матери.
— Спасибо, тётя Гала, — сказала я.
— Не за что. Только смотри… она, если почует, что ты знаешь, сожрёт тебя с потрохами. Она ради сохранения лица на всё пойдёт.
Я осталась у неё ночевать. На раскладном старом диване. Не спала. Слушала, как за стеной храпит кот, и строила новые планы. Уже не бегства. А возвращения. Но на своих условиях.
Утром телефон взорвался. Первым позвонил Сергей.
— Юля, где ты? — его голос был сдавленным.
— В безопасности.
— Данил плачет. Вернись. Давай поговорим.
— Говори.
— Не по телефону же. Приезжай домой.
— Нет, — сказала я твёрдо. Впервые за семь лет сказала ему «нет» в таком тоне. — Ты хочешь говорить — приходи один. В кафе «Уют» на вокзале. В двенадцать.
Он помолчал.
— Мама…
— Ты приходи один, Сергей. Или не приходи вообще.
Я положила трубку. Сразу же позвонил неизвестный номер. Я взяла.
— Юлия, это Людмила Степановна, — голос был ледяным, без следов вчерашних истерик. — Ты совершила огромную ошибку. Публично оскорбила меня. Унизила перед роднёй. У нас есть свидетели. Я подам в суд на моральный ущерб. И на раздел имущества. Квартира моему сыну принадлежит, ты там прописана временно. Вылетишь на улицу.
Я слушала, глядя в потолок с трещиной в форме молнии.
— Вы всё сказали? — спросила я спокойно.
Её сбила моя интонация.
— Я требую, чтобы ты сегодня же вернулась и при всех извинилась. На коленях.
— Людмила Степановна, — сказала я медленно. — А вы помните сберкнижку Степана Петровича? Ту, что была оформлена на него и на Сергея?
На том конце провода повисла такая тишина, что я услышала собственное сердцебиение.
— Что?.. Какая книжка? — голос дрогнул.
— Та самая. Которую вы обналичили в девяносто пятом. В отделении на Ленина, 4. Свидетели есть. И не только.
Я не врала. Свидетелем была тётя Гала. Но одной её показаний, вероятно, мало. Однако свекровь этого не знала.
— Ты… ты врёшь! — её голос превратился в шипение. — Клеветница! Я тебя уничтожу!
— До свидания, — сказала я и положила трубку.
Руки тряслись. Но внутри было спокойно. Я сделала первый шаг. Не для мести. Для защиты.
Тётя Гала смотрела на меня с одобрением.
— Молодец. Только осторожно. Она сейчас как раненый зверь будет.
В двенадцать я была в кафе. Сергей пришёл с опозданием на десять минут. Выглядел помято, не спал.
— Юль, — он сел напротив, не снимая куртки. — Давай без скандалов. Вернись. Мама… она не права, но она же мать. Она извинится. Мы как-нибудь…
— Нет, Сергей, — перебила я. — Мы не «как-нибудь». И она не извинится. И ты это прекрасно знаешь.
Он сжал губы.
— Что ты хочешь? Денег? Квартиру мы не разделим, она не твоя.
— Я хочу развода, — сказала я прямо. — И я хочу, чтобы Данил остался со мной.
Он усмехнулся, но усмешка получилась кривой.
— Суд ребёнка-подростка оставит с отцом, если у отца есть жильё и стабильный доход. А у тебя что? Учительская зарплата и съёмная угроза?
Он говорил цитатами. Цитатами своей матери. Я смотрела на него и видела не того уверенного мужчину, с которым познакомилась, а запуганного мальчика, который боится потерять одобрение единственного важного человека в жизни.
— У меня есть кое-что другое, — сказала я тихо. — Знание. О твоём отце. О деньгах, которые он оставил тебе.
Его лицо изменилось. Сначала появилось недоумение, потом — тень догадки, и наконец — холодный, животный страх.
— О чём ты?
Я рассказала. Всё, что знала от тёти Гали. Не называя имени. Про сберкнижку. Про девяносто пятый год. Про мешок денег.
Он слушал, не двигаясь. Пальцы медленно сжались в кулаки.
— Врёшь, — прошептал он. — Мама не могла.
— Проверь. Сходи в архив Сбербанка. Запроси информацию. Её, может, и нет в электронном виде, но бумажные следы остались. Или спроси у неё прямо. Посмотри ей в глаза.
Он встал. Отшвырнул стул.
— Зачем ты это делаешь? Чтобы поссорить меня с матерью?
— Ты уже поссорен, Сергей. Ты просто боишься в этом признаться. Я не хочу ссорить тебя с ней. Я хочу, чтобы ты наконец увидел, кто она. И кто ты. И что мы с Данилом — не пешки в её игре по удержанию власти.
Он тяжело дышал, глядя куда-то мимо меня.
— Данил, — сказал он наконец. — Он хочет с тобой?
— Не знаю. Но он имеет право выбирать. И он имеет право жить не в атмосфере постоянного унижения его матери.
Сергей медленно кивнул. Потом повернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь.
Я осталась сидеть за столом с недопитым кофе. Что-то пошло не так, но не так, как я ожидала. Я думала, он сломается. Увидит правду. А он… он просто ушёл. В свою привычную реальность, где мать — священная корова, а жена — проблема.
Но я не сдалась. Я поехала к Анне, наконец. Она жила в новом микрорайоне, в ипотечной однушке.
— Я с тобой, — сказала она, обнимая меня. — У меня тут диван. Живи, сколько нужно.
— Анна, мне нужен адвокат. Хороший. И… мне нужна работа. Не здесь.
— А что с тем… с тем делом, о котором ты говорила? С компроматом?
Я вздохнула.
— Это не моя карта. Это его. И он, похоже, не готов её разыгрывать.
Вечером позвонил Данил. Голос у него был взрослый, чужой.
— Мам, ты где?
— У подруги, зайка. Ты как?
— Нормально. Бабушка здесь. Кричит на папу. Папа молчит. А я… я хочу к тебе.
У меня сжалось сердце.
— Приезжай. Даю адрес.
— Нельзя. Бабушка не пустит. Она говорит, что ты украла у семьи деньги и сбежала к любовнику.
Я закрыла глаза.
— Данил, ты веришь этому?
Пауза.
— Нет. Я видел, как она с тобой. Всегда. И видел, как папа смотрит в пол. Я не хочу быть как папа.
Слёзы наконец подступили. Горячие, горькие.
— Мы будем вместе, сынок. Обещаю. Просто дай мне немного времени.
Мы договорились, что он будет звонить каждый день тайком. Я чувствовала себя предательницей, оставившей его в логове врага. Но я знала — если я вернусь сейчас, начнётся всё сначала. Только хуже.
На следующий день я пошла в управление образования. Узнала о вакансиях в области. Одна школа в райцентре искала учителя начальных классов. Зарплата — те же тридцать восемь. Но там была возможность получить служебное жильё — маленькую квартирку при школе. Я отправила резюме.
Потом я нашла адвоката через знакомых Анны. Женщину лет пятидесяти, с умными, усталыми глазами. Выслушала мою историю.
— Сложно, — сказала она. — Квартира не ваша, доказательств систематического психологического насилия мало. Но есть ребёнок-подросток, его мнение учтут. И… вы говорили о возможном сокрытии наследства со стороны свекрови?
— Да. Но доказательств у меня нет. Только слова одной свидетельницы, которая, боюсь, в суд не пойдёт. Она боится.
— Понимаю. Нам нужно что-то ещё. Что-то, что покажет его (отца) неспособность обеспечить ребёнку нормальную психологическую обстановку. Или её (свекрови) опасное влияние.
Я ушла от неё с тяжёлым сердцем. Всё упиралось в деньги и время. У меня было сто семь тысяч. Адвокат брала тридцать за ведение дела. Аренда жилья в райцентре — минимум пятнадцать в месяц. Плюс жизнь. Этих денег хватило бы на полгода, не больше.
И тогда я решилась на риск. Я позвонила брату Сергея, Андрею. Мы никогда не были близки, но он всегда казался менее вовлечённым в материнские игры.
— Андрей, это Юля. Можно поговорить?
Он удивился, но согласился встретиться. Мы увиделись в том же кафе.
— Я знаю, ты на её стороне, — начала я без предисловий.
— Мама сложный человек, — уклончиво сказал он.
— Она украла у Сергея наследство от отца.
Он поперхнулся кофе.
— Что?
Я повторила. Рассказала всё, что знала.
Он слушал, и его лицо становилось всё мрачнее.
— Чёрт, — выдохнул он, когда я закончила. — Вот почему у неё всегда были деньги, когда у нас с Серёгой в институте ни копейки… Она говорила, что отец пил всё.
— Ты можешь поговорить с Сергеем? Открыть ему глаза?
Андрей задумался.
— Он не поверит мне. Он… он её идеализирует. Для него отец был слабаком, а мать — героиней, которая одна подняла двух сыновей. Если я скажу такое… он просто перестанет со мной общаться.
— А если будут доказательства? Документы?
— Откуда им взяться? Прошло почти тридцать лет.
Отчаянная, безнадёжная злость подкатила к горлу. Казалось, все пути закрыты. Но Андрей неожиданно сказал:
— Есть один человек. Дядя Коля, отец дружил с ним. Он работал в том же Сбербанке. Сейчас он на пенсии, живёт в области. Если кто и помнит что-то… так это он.
Он дал мне адрес и телефон. Предупредил: «Он не любит вспоминать то время. Будь осторожна».
Я поехала к дяде Коле на следующий же день. Это была трёхчасовая поездка на электричке и маршрутке. Он жил в частном доме на окраине райцентра, такой же, куда я, возможно, переезжала.
Старик, крепкий, с пронзительными голубыми глазами, выслушал меня на пороге, не приглашая внутрь.
— Людка Степанова? Да, помню. Хитрая бестия. Муж её, Степан, золотой был человек. Копил на дом. Часто приходил, проценты пересчитывал. А потом… после его смерти пришла она. С документами. Я тогда кассиром был. Видел — в бумагах что-то не то. Но начальник сказал: «Выдавай, не лезь не в своё дело». Выдал. Большую по тем временам сумму. Она даже расписаться еле смогла — руки дрожали. Но не от горя. От жадности, я думаю.
— А вы… вы не помните детали? Номер счёта? Что-то, что можно было бы проверить?
Он покачал головой.
— Архивы тех лет… они не все сохранились. Да и что тебе это даст? Суд давности прошёл.
— Не для суда. Для сына. Чтобы он знал правду.
Дядя Коля вздохнул.
— Приезжай через неделю. Покопаюсь в старых бумагах. Может, что и найду. Но не обещаю.
Я вернулась с пустыми руками, но с крохой надежды. А дома, у Анны, меня ждал новый удар. На пороге стоял Сергей. Один. С измождённым лицом.
— Пусти? — попросил он.
Анна, нахмурившись, впустила его, но осталась в прихожей, на страже.
— Я съездил в архив, — сказал он, не садясь. — Заказал справку. По отцу. Действительно. Был вклад. На его имя и моё. Закрыт в ноябре девяносто пятого. Вся сумма снята наличными.
Он говорил монотонно, как автомат.
— Я спросил маму.
— И?
— Она сказала, что это ложь. Что я верю тебе, а не ей. Что ты меня против неё настраиваешь. Потом… потом она упала. Схватилась за сердце. Вызвали скорую.
Я молчала.
— Врачи сказали — гипертонический криз. На нервной почве. Она в больнице.
— Мне жаль, — искренне сказала я.
— Жаль? — он вдруг засмеялся, коротко и горько. — Ты добилась своего. Поссорила меня с матерью. Довела её до больницы.
— Я ничего не делала, Сергей! Я только сказала правду! А её реакция — это её выбор! Она всегда давила на жалость, когда теряла контроль!
— Заткнись! — крикнул он, и Анна сделала шаг вперёд. — Ты с самого начала была против неё! Ты не принимала её! А она… она одна нас подняла!
Это было бесполезно. Он не слышал. Не хотел слышать. Ему проще было винить меня, чем признать, что образ святой матери-героини — миф.
— Зачем ты пришёл? — спросила я устало.
— Чтобы забрать Данила. Официально. Через суд. Мама права — ты нестабильная. Устраиваешь сцены, уходишь ночью, клевещешь. Суд оставит его со мной.
Это был низкий удар. Даже для него.
— Выходи, — сказала Анна твёрдо. — Сейчас же.
Он посмотрел на меня в последний раз. В его глазах была не ненависть. Было отчаяние. Отчаяние человека, который понимает, что почва уходит из-под ног, и хватается за единственное, что осталось — за мать, даже если та тянет его на дно.
Он ушёл. Я села на пол в прихожей и заплакала. Всё рухнуло. Моя попытка действовать честно, через правду, провалилась. Союзник (Андрей) дал ниточку, но она была слишком тонкой. Муж оказался не тем, кто прозреет, а тем, кто предпочтёт удобную ложь. А я оставалась без дома, без денег (судебный процесс съест все накопления), с призрачными шансами на сына.
«Поражение», — думала я. Полное и беспросветное.
Но через два дня пришло письмо. Из школы в райцентре. Мое резюме рассмотрели, приглашали на собеседование. И упомянули, что служебное жильё — небольшая, но отдельная квартира — будет доступно сразу после оформления.
А ещё через день позвонил дядя Коля.
— Нашёл, — сказал он хрипло. — Не документ, нет. Но фотографию. Нашу отделенческую, корпоративную. На обороте подписи. И там… смотри сама.
Он отправил мне снимок на почту через внука. Чёрно-белая фотография, пожелтевшая. Группа людей, банковские работники. На переднем плане — молодая Людмила, улыбающаяся, в новой, модной по тем временам кофте. А в углу снимка, обведённое чьей-то ручкой, — число. 15.11.1995. И подпись: «Премия за ударный труд? Или наследство Степана?»
Это была не улика для суда. Это было свидетельство. Свидетельство того, что кто-то ещё знал. Кто-то видел. И, возможно, был готов говорить.
Я не стала показывать это Сергею. Не стала шантажировать свекровь. Я сделала копию, сохранила в надёжном месте. Это было моё страховочное доказательство. На крайний случай.
Собеседование прошло успешно. Мне предложили место. Я подписала договор. Ключи от служебной квартиры — маленькой, в двадцать метров, в старом деревянном доме на территории школы — я получила через неделю.
Первое, что я сделала, зайдя туда, — открыла все окна. Пахло сыростью, старым деревом и свободой.
Потом я позвонила адвокату.
— Я готова подавать на развод. И на определение места жительства сына со мной. У меня есть работа и жильё в другом районе. И… у меня есть свидетель, который может подтвердить негативное влияние бабушки на ребёнка.
— Кто? — спросила адвокат.
— Сын. Данил. Ему четырнадцать. Его мнение будут учитывать.
— Он готов говорить?
— Я поговорю с ним.
Разговор с Данилом был самым тяжёлым. Я пригласила его в кафе в нашем городке, пока Сергей был на работе. Свекровь ещё была в больнице.
— Мам, я хочу с тобой, — сказал он, не дожидаясь моих вопросов. — Но папа… он говорит, что ты нас бросила. Что ты разрушила семью.
— А ты что думаешь?
Он долго молчал, ковыряя ложкой мороженое.
— Я думаю, что семья разрушилась давно. Просто ты перестала её притворять. И мне… мне стыдно, что я молчал.
— Тебе не за что стыдиться. Ты ребёнок. Это была моя работа — защищать тебя. И я с ней не справилась. Но теперь я буду. Если ты позволишь.
Он кивнул. А потом, глядя в тарелку, сказал:
— Бабушка в больнице всё звонит папе. Говорит, что ты ведьма. Что ты её чуть не убила. А папа… он ей верит. Он купил ей новый телефон, дорогой. Говорит, чтобы не расстраивалась.
Моё сердце упало. Сергей не просто остался с матерью. Он вкладывался в её версию реальности. Деньгами, вниманием. Значит, борьба за сына будет жестокой.
И она такой и стала.
ГЛАВА СЕРГЕЯ
Она подала на развод. Через своего адвоката. Требовала сына и алименты. Он, через своего (маминого, на самом деле) адвоката, подал встречный иск — о признании её неспособной воспитывать ребёнка в связи с «нестабильным психическим состоянием и склонностью к побегам из семьи». В качестве доказательств приложили распечатки её ночных уходов (тот самый побег с юбилея), показания гостей о её «неадекватной реакции на справедливую критику».
Первое заседание было через месяц. Юля приехала с своим адвокатом. Выглядела… собранной. Спокойной. Не той раздавленной женщиной, которую он привык видеть. Она говорила чётко, без истерик. Рассказывала о постоянном психологическом давлении со стороны его матери, о его пассивности. Привела примеры.
Её адвокат запросил психолого-педагогическую экспертизу для Данила. Судья, женщина лет пятидесяти, согласилась.
После заседания он попытался поговорить с ней в коридоре.
— Юля, давай прекратим этот цирк. Вернись. Мы как-нибудь…
— Нет, Сергей, — она посмотрела на него без злобы, но и без тепла. — Мы не «как-нибудь». Ты выбрал сторону. И это не моя.
— Я не выбирал! Я пытаюсь сохранить семью!
— Твою семью с матерью? Да, ты её сохраняешь. Нашу — ты уничтожил много лет назад.
Она ушла. Он остался в пустом коридоре суда, и чувство бессильной ярости душило его. Почему она не понимает? Мама больна. Мама нуждается в нём. А она… она сильная. Она справится. Ну, будет тяжело, но справится.
Мама выписалась из больницы. Стала ещё требовательнее. Теперь она жила у них, «чтобы Серёжа не оставался один». Она вела домашнее хозяйство, готовила его любимые блюда, и каждый вечер, за ужином, плакала о том, как неблагодарна Юля, как она очернила её светлое имя.
Данил молчал. Совсем. Отвечал односложно, закрывался в комнате. На предложение поехать к психологу (по решению суда) он согласился сразу. Сергей видел в этом проявление слабости сына. «Наследственность», — думал он с горечью.
Психолог, молодая женщина, после нескольких сеансов вызвала Сергея для беседы.
— Ваш сын переживает глубокий внутренний конфликт, — сказала она осторожно. — Он испытывает сильную привязанность к матери и в то же время чувствует вину за то, что не защитил её. Обстановка в доме с бабушкой… он описывает её как напряжённую. Он боится её.
— Боится? Бабушку? Она его любит! — возмутился Сергей.
— Любовь может быть разной, — мягко сказала психолог. — Он говорит, что она постоянно критикует его мать в его присутствии, требует от него осуждения матери. Для подростка это невыносимое давление.
— Она просто хочет, чтобы он понимал правду!
Психолог посмотрела на него с лёгкой грустью.
— А что есть правда, Сергей?
Он не нашёлся, что ответить.
Экспертиза дала заключение: подросток психологически устойчив, привязан к матери, негативно воспринимает конфликтную обстановку в доме отца, вызванную присутствием и поведением бабушки. Рекомендовано определить место жительства с матерью, с обеспечением частых контактов с отцом в нейтральной обстановке.
Сергей был в яроции. «Купили!» — кричал он своему адвокату. Тот, опытный циник, пожал плечами:
— Судья часто прислушивается к мнению экспертов. Особенно в таком возрасте ребёнка. Нужно что-то более весомое. Компромат на неё. На её образ жизни.
И тогда мама предложила своё. «Найди, с кем она там живёт. Наверняка мужик есть. Сфотографируй. Будет доказательство аморального образа жизни».
Он сначала отказался. Это было ниже его достоинства. Но после очередного заседания, где судья склонялась к решению в пользу Юли, он согласился.
Он поехал в тот райцентр. Нашёл школу. Увидел её, выходящую со звонком с детьми. Она смеялась. Так, как не смеялась с ним последние годы. Потом она пошла не в свой дом, а в кафе. И к ней подошёл мужчина. Молодой, лет тридцати. Они о чём-то оживлённо говорили.
Сергей снимал на телефон, руки дрожали. Потом мужчина ушёл, а Юля осталась. И к ней подошёл… Андрей. Его брат. Они обнялись, как старые друзья. Андрей что-то ей передал — конверт.
Всё встало на свои места. Предательство. Брат вступил в сговор с ней. Передаёт ей деньги? Информацию? Он почувствовал, как почва окончательно уходит из-под ног. Все против него. Мама была права.
Он вернулся домой, показал матери видео. Она торжествовала.
— Видишь? И брат твой — предатель. И она — шлюха. В суд, Серёжа! Завтра же!
Но он не понёс видео в суд. Что-то внутри сопротивлялось. Может, остатки стыда. Может, смутное понимание, что мужчина в кафе мог быть кем угодно — коллегой, родителем ученика. А Андрей… Андрей мог просто помочь. Как брат.
Он позвонил Андрею. Тот взял трубку после пятого гудка.
— Ты с ней виделся? — спросил Сергей без предисловий.
Пауза.
— Да. Передал ей кое-что от дяди Коли.
— Что?
— Не твоё дело. Сереж, одумайся. Мама тебя в пропасть тащит. Ты же видишь!
— Я вижу, что ты против семьи! — закричал Сергей. — Ты с той, которая маму в больницу упекла!
— Мама сама себя упекла! Или ты думаешь, её давление из-за Юли подскочило? Нет! Из-за страха, что правда всплывёт! Из-за того, что она тридцать лет жила во лжи и боялась разоблачения!
Сергей бросил трубку. Ему нечего было ответить. Потому что в глубине души он знал, что брат прав. Он видел этот страх в глазах матери, когда она отрицала всё. Видел её ярость, когда её ловили на лжи. Но признать это… значило разрушить всю свою картину мира. Все свои оправдания. Все годы молчания и пассивности.
Он не понёс видео в суд. Вместо этого он пошёл к отцу. На кладбище. Стоял у простого гранитного камня: «Степан Петрович Волков. 1948-1994. Спи спокойно, дорогой муж и отец».
— Пап, — прошептал он. — Что мне делать?
Ветер шумел в кронах сосен. Ответа не было. Его никогда и не было.
Финальное заседание суда было быстрым. С учётом заключения экспертизы, наличия у матери работы и жилья, а также учитывая мнение подростка, суд определил место жительства Данила с Юлией. Сергею назначили алименты в размере четверти дохода и право видеться каждые выходные, при условии, что встречи будут проходить без присутствия бабушки.
Юля не требовала раздела имущества. Только развода и сына. Она получила и то, и другое.
Когда судья огласила решение, мама, сидевшая в зале, вскрикнула: «Несправедливо!» и упала в обморок. Пришлось вызывать скорую. Снова.
Сергей стоял, глядя, как Юля обнимает Данила. На её лице не было торжества. Была усталость. И облегчение.
Он подошёл.
— Ты довольна?
Она посмотрела на него.
— Нет, Сергей. Я не довольна. Я опустошена. Мы проиграли оба. Просто я проиграла меньше.
Она взяла Данила за руку, и они вышли из зала суда. Он смотрел им вслед. Его семья уходила. Навсегда.
Эпилог. Год спустя.
ГЛАВА ЮЛИИ
Квартирка пахла яблоками и воском от новой свечи. Я зажигала её каждый вечер — ритуал, который напоминал, что этот дом мой. Двадцать метров, старые обои, но мои. Данил жил со мной. Первые месяцы были тяжёлыми — адаптация к новой школе, тоска по друзьям, сложные разговоры с отцом по выходным. Но он держался. Начал ходить в школьный кружок по программированию. Сделал свой первый сайт.
Я работала в школе. Тридцать восемь тысяч, плюс подрабатывала репетиторством. Ещё десять. Хватало. Не на роскошь, но на жизнь. Алименты от Сергея приходили исправно. Я откладывала часть — на учёбу Данила.
Со свекровью я не общалась. Слышала от Данила, что она живёт с Сергеем, болеет, требует внимания. Он, по словам сына, стал ещё мрачнее. Бизнес, кажется, пошёл на спад — кризис, конкуренция.
Иногда, по ночам, мне снился тот юбилей. И её голос: «Поклонись мне в ноги!» И я просыпалась с чётким пониманием: я не поклонилась. И это было единственной моей победой в той войне. Не юридической, не имущественной. Личной.
Я не стала счастливой в один миг. Счастье — это не пункт назначения, куда приезжаешь после побега. Это дорога. Иногда ровная, иногда ухабистая. На этой дороге было одиноко. Было страшно за будущее. Была усталость до костей. Но была и тишина. Тишина, в которой я наконец могла услышать себя.
Как-то раз, уже весной, ко мне в школу пришла Анна. Мы пили чай в моей каморке.
— Ты знаешь, — сказала она, — я тебе тогда не всё сказала. Когда ты ушла с того юбилея… твоя свекровь позвонила моему директору. Настучала, что я аморальная, поддерживаю развал семей, не могу быть педагогом.
Я остолбенела.
— И что?
— Меня вызвали на беседу. Но я… я была готова. У меня были свои козыри. И я сказала, что если меня тронут, я расскажу всю историю со сберкнижкой. Всем. В том числе и в прокуратуру, о возможности мошенничества. Она отстала.
— Анна, прости, я не знала…
— Да ладно. Я сама не ангел. Я тогда… я немного завидовала тебе. Твоей силе. Тому, что ты смогла уйти. А я вот в своих проблемах уже десять лет сижу. Так что, считай, мы квиты.
Мы посмеялись. Горьковато.
В конце учебного года мне предложили повышение — методистом. Ещё плюс десять тысяч. Небоскрёб, конечно, не построишь, но жить стало чуть легче.
Как-то в июне Данил, вернувшись с выходных у отца, сказал:
— Бабушка спрашивала про тебя.
— И что?
— Спросила, как ты. Потом сказала: «Ну и пусть живёт, если ей так лучше». И заплакала.
Я ничего не ответила. Ни злорадства, ни жалости я не чувствовала. Пустота. Как после долгой болезни, когда боль прошла, но слабость осталась.
Раз в месяц я получаю сообщение от Сергея. Однотипное: «Перевёл алименты». Иногда: «В субботу заеду за Данилом в семь». Без лишних слов. Мы стали чужими людьми, которых связывает только общий ребёнок и общая боль. Наверное, так и должно быть.
Сегодня суббота. Данил у отца. Я сижу у открытого окна, слушаю, как капает дождь с крыши. На столе — та самая синяя тетрадь, куда я когда-то записывала траты. Последняя запись была год назад. «100 000 — чёрный день». Чёрный день настал. И прошёл.
Я закрываю тетрадь. Больше она мне не нужна.
Завтра утром мне нужно будет вести урок у четвёртого класса. Готовить обед. Жить. Просто жить. Без поклонов. Без требований. Без тирании под соусом любви.
Это не победа. Это просто жизнь. Моя. Выстраданная, неидеальная, но моя.
Дождь усиливается. Я встаю, закрываю окно.
