Я думала, он гвозди в стену вбивал. Тупые, глухие удары раздавались из гостиной – раз, два, три. Я стояла у раковины и мыла посуду, стараясь не смотреть на часы. Без пятнадцати шесть утра. Он проснулся раньше обычного.
– Катя! – раздался голос.
В глазах потемнело, в пальцах похолодело. Я не дышала, слушала. Ещё один удар – и треск.
– Катя, иди сюда! – крикнул Андрей.
Я вытерла руки о фартук. Разбитая тарелка лежала на полу, её осколки врезались в старый паркет, как ножи. Андрей стоял посреди комнаты, в пижаме, с молотком в руке. Он поднял его и ударил по шкафу – моему шкафу, из светлого дерева, который покупала моя мама.
– Перестань, – сказала я тихо.
Он не слышал. Или сделал вид. Ещё удар. Шкаф треснул посередине.
– Андрей, что ты делаешь?
– Расчищаю пространство, – ответил он, не оборачиваясь. – Мама говорила, тут нужно поставить сервант. Из нашего дома. Стильный.
В горле встал ком. Я проглотила его, почувствовав, как он царапает всё на своём пути.
– Здесь стоит мой шкаф. Его некуда деть.
– Вот именно, – он, наконец, повернулся. Улыбался. Эта улыбка была хуже крика. – Нечего тут твоему барахлу валяться. Мама завтра приедет, посмотрит. Надо подготовиться.
Я молча смотрела на трещину на фасаде. Мама купила этот шкаф, когда я выходила замуж. «Пусть у тебя будет что-то своё, родное, Катюш», – сказала она тогда. Мама умерла три года назад. А шкаф стоял. И вот теперь не стоял.
– Я на работу, – выдавила я из себя и пошла в прихожую.
– Стой. У тебя сегодня выходной, я проверял график в твоём телефоне.
Внутри всё сжалось в тугой ледяной узел. Я остановилась, не оборачиваясь.
– И что?
– Поможешь маме перетаскивать вещи. Она переезжает к нам. Насовсем.
Мир не погас и не рухнул. Он просто застыл. Я медленно повернулась.
– Ты с ума сошёл? У нас две комнаты. Настя в одной, мы в другой. Где она будет жить?
– В гостиной, – ответил он просто, как будто говорил о погоде. – Мы поставим ей раскладушку. А потом, может, Настю в школу-интернат отдадим, там…
– Что? – слово вырвалось хрипом.
– Школа-интернат с пятидневкой. Мама присмотрела. Хорошие отзывы. Ребёнок под присмотром, мы свободны. И маме будет спокойнее.
Я смотрела на него и не узнавала. Этот человек с молотком в руке, с лёгкой улыбкой на лице, решающий судьбу моей дочери между ударами по шкафу. Моего мужа. Андрея. С которым мы прожили десять лет.
– Нет, – сказала я.
– Что «нет»?
– Она не переедет. Настя никуда не поедет.
Он положил молоток на разбитую тарелку. Подошёл ближе. От него пахло потом и сном.
– Катя, не начинай. Решение принято. Мама уже продаёт свою квартиру. Деньги пойдут на ремонт тут. И на моё продвижение. Всё просчитано.
– Без меня? – спросила я. Голос всё ещё был тихим, но внутри уже что-то ломалось, крошилось, осыпалось. – Без моего согласия?
– Ты всегда со всем соглашаешься, – он потрепал меня по щеке, как ребёнка. – И сейчас согласишься. Иди, приготовь завтрак. Я голодный.
Он прошёл на кухню. Я осталась стоять среди осколков, глядя на трещину в своём прошлом.
Меня зовут Екатерина, но все зовут Катя. Мне тридцать восемь. Я работаю швеёй в небольшом ателье «Уют» на окраине города. Моя зарплата – двадцать восемь тысяч рублей. Иногда, если беру срочные заказы на дом, выходит тридцать. Андрей работает водителем-дальнобойщиком в частной фирме. Зарабатывает от шестидесяти до девяноста тысяч, в зависимости от рейсов. Живём мы в двухкомнатной хрущёвке, которую Андрей унаследовал от бабушки.До этого утра я считала, что у нас обычная семья. Не богатые, не бедные. Ссоримся, миримся. Как все. Андрей мог накричать, мог хлопнуть дверью. Однажды, года три назад, толкнул меня на кухне – я ударилась боком о стол. Синяк потом неделю сходил. Он извинялся, говорил, что не хотел, что устал с дороги. Я поверила. Вернее, решила поверить. Потому что идти было некуда. Потому что Настя маленькая. Потому что… потому что так проще.
Я терпела. Я научилась глотать обиды, как горькие таблетки, не разжёвывая. Научилась улыбаться его матери, Галине Степановне, когда та говорила, какие у меня некрасивые занавески и как я плохо готовлю. Научилась откладывать по пятьсот рублей в месяц, пряча купюры в старую книгу на антресолях. За пять лет накопилось тридцать тысяч. Я называла их «фондом побега», но сама не верила, что убегу. Это было просто ритуальной игрой, маленькой иллюзией контроля.
Мой день начинался в пять утра. Будила Настю, собирала её в школу, готовила завтрак, сама перекусывала на ходу, в восемь была на работе. В шесть вечера забирала Настю из продлёнки, готовила ужин, проверяла уроки, шила. Ложилась после полуночи. Андрей часто был в рейсах. Когда возвращался, требовал внимания, ужина, чистых рубашек. И тишины. Он любил тишину.
Галина Степановна не любила тишину. Она любила говорить. Приезжала раз в неделю, с проверкой. Осматривала квартиру, как генерал – казармы. Делала замечания. Я молча кивала. Она была невысокой, крепкой женщиной с короткой седой стрижкой и цепкими, как щипцы, пальцами. Вдова. Работала заведующей химчисткой до пенсии, теперь получала двадцать пять тысяч пенсии и сдавала свою однушку за пятнадцать. Андрей был её единственным сыном, смыслом жизни и главным проектом. Я была помехой в этом проекте. «Ну что ты нашёл в этой серой мышке?» – как-то сказала она ему при мне. Он засмеялся: «Удобная. Не пилит».
Я и не пилила. Я молчала. И копила свои пятьсот рублей в месяц. И шила. И надеялась, что как-нибудь само рассосётся.
В тот день, после разбитого шкафа, я не пошла на кухню готовить завтрак. Я подняла осколки тарелки, собрала их в газету. Пальцы дрожали, я порезалась. Капля крови упала на светлое дерево. Я вытерла её рукавом.
Потом пошла в комнату к Насте. Она уже проснулась, сидела на кровати и смотрела мультики в телефоне.
– Мам, что там было? – спросила она, не отрывая взгляда от экрана.
– Папа… что-то ронял.
– Опять? – она вздохнула. В её девять лет уже была усталость от этого «опять».
– Собирайся в школу. Я тебя провожу сегодня.
– Ты же не работаешь?
– Не работаю. Провожу.
Андрей сидел на кухне, ел яичницу. Молча. Я прошла мимо, собрала Настю, вышла из квартиры. Дверь захлопнулась с таким звуком, будто за нами навсегда закрыли какую-то тяжёлую крышку.
На улице было холодно, мартовский ветер гнал по асфальту прошлогодний мусор. Я шла, крепко держа Настю за руку.
– Мам, а правда, что бабушка Галя к нам переезжает? – спросила она вдруг.
Я остановилась. Сердце заколотилось где-то в висках.
– Кто тебе сказал?
– Папа вчера. Говорил по телефону. Говорил, что у меня будет своя комната в интернате, а у бабушки – тут. А вы с папой поедете в Сочи.
Мир накренился. Я прислонилась к холодной стене подъезда.
– Он… так сказал?
– Угу. А что такое интернат?
Я посмотрела на её лицо – круглые детские глаза, веснушки, доверчивый взгляд. Она верила папе. Папа сказал – значит, будет хорошо.
– Это… такое место, где дети живут, когда родители далеко работают, – выдохнула я. – Но ты туда не поедешь. Никуда не поедешь. Поняла?
Она кивнула, но в её глазах промелькнуло сомнение. Она не верила мне. Потому что мама всегда уступала. Мама молчала. Мама не решала.
Я проводила её до школы, поцеловала в макушку.
– Всё будет хорошо, зайка.
– Окей, – она побежала к подъезду, даже не обернулась.
Я стояла и смотрела ей вслед. А потом пошла не домой, а в парк. Села на холодную скамейку и достала телефон. В телефоне было три контакта, которым я могла позвонить в такой ситуации: подруга детства Лена, сестра Андрея Ира (которая его недолюбливала) и наш общий знакомый, юрист Виктор, который когда-то помогал с оформлением документов на машину. Я набрала Лену.
– Алло, Кать, что так рано? – её голос был сонным.
– Лен, мне нужна помощь.
Я рассказала. Всё. Про шкаф, про мать, про интернат. Голос срывался, но слёз не было. Я была слишком пустой для слёз.
– Боже, Кать… – Лена затихла. – Ты уверена? Может, он просто сгоряча…
– Он уже продаёт мамину квартиру, Лен. Это не сгоряча. Это план.
– Тогда… тогда тебе надо к юристу. Собирать документы. У тебя же Настя, ты мать, тебе должны оставить ребёнка.
– У меня нет денег на юриста.
Пауза.
– У меня есть знакомая, – осторожно сказала Лена. – Она берёт недорого. Я спрошу. Но, Кать… а куда ты денешься, если даже выиграешь? У тебя есть где жить?
Мой «фонд побега» – тридцать тысяч. На съём комнаты в нашем городе нужно вперёд отдать минимум двадцать, плюс залог. Остальное – на еду, на первое время. А работу я могу потерять – ателье держится на плаву, могут сократить. Я считала в уме, и цифры складывались в тупик.
– Не знаю, – честно сказала я. – Но я больше не могу.
Мы договорились, что Лена поговорит с юристкой и перезвонит после обеда. Я положила телефон в карман и сидела, глядя на голые ветки деревьев. Внутри была тихая, леденящая ясность. Страх отступил. Осталась только простая, как гвоздь, мысль: конец.
Я вернулась домой около одиннадцати. В квартире пахло духами Галины Степановны – резкими, цветочными. Она уже была здесь. Сидела на моём диване (который она всегда называла «эта колченогая развалина») и пила чай из моего любимого сервиза. Андрей сидел рядом, что-то рисовал на листочке.
– А, Катя пришла, – сказала Галина Степановна, не глядя на меня. – Мы тут планы обсуждаем. Подойди, посмотри.
Я подошла. На листочке был схематичный план квартиры. Моя комната была подписана «гостиная». Комната Насти – «комната Галины Степановны». Наша спальня оставалась спальней. Детской не было.
– Где Настя? – спросила я.
– В интернате, я же говорил, – ответил Андрей. – Тут ей будет тесно с бабушкой.
– Она не поедет в интернат.
Галина Степановна отложила чашку. Звякнуло.
– Катя, не будь эгоисткой. Ребёнку нужен коллектив, дисциплина. Ты её и так избаловала до невозможности.
Я смотрела на неё. На её ухоженные руки с маникюром, на дорогой костюм, на самодовольное лицо. Она продавала свою квартиру, чтобы вложить деньги в ремонт здесь, в «их» семейное гнездо. Чтобы контролировать сына. Чтобы вытеснить меня.
– Нет, – повторила я. – Она остаётся со мной.
Андрей встал.
– Катя, мы уже решили. Мама переезжает через две недели. Её квартиру уже смотрят покупатели. Всё.
– Тогда я уйду, – сказала я. Сказала впервые за десять лет. Громко и чётко.
В комнате повисла тишина. Галина Степановна медленно подняла на меня глаза. В них было не удивление, а презрение.
– Уйдёшь? – переспросила она. – Куда, интересно? У тебя же ничего нет. Ни квартиры, ни денег. Работа – копеечная. Родители – умерли. Ты куда, Катя? Под мост?
– Я сниму комнату. Возьму Настю.
– Ага, – фыркнул Андрей. – На какие шиши? Твои тридцать тысяч? Их хватит на месяц. А потом что?
Они знали. Они знали про мои накопления. Значит, рылись в моих вещах. Или Андрей следил за моими тратами. Внутри всё похолодело ещё сильнее.
– Это мои проблемы.
– Нет, – сказала Галина Степановна твёрдо. – Это наши проблемы. Потому что ты утащишь с собой нашу внучку. В какую-то трущобу. Нет уж. Мы этого не допустим.
– «Мы»? – переспросила я.
– Мы. Семья. Андрей и я. Мы подадим в суд, лишим тебя родительских прав. Неблагополучная мать, без жилья, без стабильного дохода. Ты же понимаешь, что шансов у тебя ноль?
Она говорила спокойно, методично, как бухгалтер, сводящий дебет с кредитом. И она была права. Я понимала. Шансов действительно не было. Суд, соцзащита – всё было на их стороне. У меня была только я. И тридцать тысяч в старой книге.
– Подумай, Катя, – вступил Андрей, голос стал мягче, заискивающим. – Останься. Мама будет жить в гостиной, Настю можно в хороший интернат, с бассейном. Ты будешь свободна. Можешь даже работу сменить. Я помогу.
Они играли в хорошего и плохого полицейского. Как всегда.
– Нет, – сказала я в третий раз. – Я не останусь. И Настя – со мной.
Галина Степановна встала. Подошла ко мне вплотную. От неё пахло духами и властью.
– Голодранка, – процедила она сквозь зубы, тихо, но так, чтобы каждое слово впилось, как игла. – Ты всегда была голодранкой. Прибежала к моему сыну из общаги, без гроша за душой. Он тебя приютил, обогрел. А ты теперь важничаешь? Уходи, если хочешь. Но дочь оставь. Она нашей крови. Не твоей г… не твоей породы.
Я отшатнулась, будто от удара. Слово «голодранка» повисло в воздухе, тяжёлое, жирное, липкое. Оно было правдой. В девятнадцать, когда я забеременела от Андрея, я действительно жила в общаге, училась на швею, работала уборщицей. У меня не было никого. Он казался спасением. Его мать – непреложным авторитетом.
Я молча развернулась и пошла в спальню. За мной никто не пошёл. Я закрылась на ключ (который давно не поворачивался), села на кровать и смотрела в стену. Внутри была пустота. И в этой пустоте – тихий, настойчивый стук: «Что делать? Что делать? Что делать?».
Вечером, когда Галина Степановна уехала, а Андрей ушёл «обсудить детали с покупателем», я вытащила из-под матраса старую книгу – «Война и мир», том первый. Внутри, между страницами про Аустерлицкое сражение, лежали деньги. Тридцать тысяч. Небольшая пачка. Я пересчитала её. Потом открыла шкаф, начала вытаскивать вещи. Не все. Только самые необходимые: мои, Настины, документы.
Телефон вибрировал. Лена.
– Кать, я поговорила. Татьяна Александровна, юрист. Говорит, случай тяжёлый, но бороться можно. Но ей нужны доказательства: что свекровь настроена против тебя, что муж не против интерната. Переписки, записи разговоров. И… деньги. Предоплата – пятнадцать тысяч.
Пятнадцать. Половина моего фонда.
– Хорошо, – сказала я. – Дам адрес.
– И ещё, Кать… – Лена замолчала. – Ты уверена, что хочешь войны? Может, попробовать договориться?
– Они уже начали войну, Лен. Без меня.
Я положила трубку. Договориться? С людьми, которые уже расписали мою жизнь и жизнь моего ребёнка на листочке в клеточку? Нет. Нельзя договориться с теми, кто считает тебя вещью. Или голодранкой.
Ночью я не спала. Лежала рядом с Андреем, который храпел, повернувшись к стене. И думала. План был простым и безнадёжным: собрать доказательства, найти юриста, подать на развод с требованием оставить ребёнка мне, съехать. Но где жить? Как платить за юриста и съём? Работа – единственный источник. Но если я уйду, а он придёт на работу, устроит сцену? Он мог. Владелец ателье, Пётр Иванович, терпеть не мог скандалов.
Утром я пошла на работу как обычно. Сидела за машинкой, пришивала подкладку к пальто, и пальцы сами выводили ровные строчки, а голова была занята одним: записать. Нужно было записать их разговоры. Я скачала на телефон диктофон. Потом пошла в туалет и позвонила Андрею.
– Алло? – он был за рулём, слышался шум дороги.
– Андрей, нам нужно поговорить. О Насте. Я не отдам её в интернат.
– Катя, мы уже всё обсудили, – раздражённо сказал он. – Мама переезжает, Настя – в интернат. Точка.
– Почему точка? Она же твоя дочь!
– Моя дочь будет получать хорошее образование, а не торчать в этой конуре. Ты хоть понимаешь, что мама вкладывает в ремонт сюда полтора миллиона? Полтора! После продажи её квартиры. А ты что можешь дать? Свои тридцать тысяч? Смешно.
Я молчала, а диктофон записывал его спокойный, деловой тон.
– Подумай о будущем, Катя. О нашем будущем. Я скоро стану начальником колонны, зарплата вырастет вдвое. Мы купим новую машину. Может, и квартиру. Но для этого нужно пространство. И порядок. Ты не справляешься.
– Я не справляюсь? – повторила я, и голос задрожал сам по себе. – Я одна тяну всё: дом, ребёнка, работу. Ты только приезжаешь и приказываешь.
– Потому что я зарабатываю! – голос его сорвался на крик. – А ты? Швея! Подумаешь, профессия!
Он бросил трубку. Я стояла в кабинке, прижав телефон к груди. Запись была. Хорошая запись. Но одной мало.
В течение недели я стала собирать улики. Как сыщик-любитель. Записывала разговоры с Галиной Степановной, когда та приезжала (она, к счастью, любила поучать и всё подробно объясняла). Делала скриншоты переписки в семейном чате, где Андрей обсуждал варианты интернатов. Сфотографировала тот самый листок с планом перепланировки. Собрала справки о своих доходах, о том, что я мать-одиночка фактически (Андрей часто был в рейсах), что я занимаюсь воспитанием. Это была тоненькая папочка, которая должна была противостоять их деньгам и связям.
Лена познакомила меня с юристом, Татьяной Александровной. Женщина лет пятидесяти, в строгом костюме, с умными, усталыми глазами. Она просмотрела мои «доказательства» и вздохнула.
– Екатерина, честно? Этого мало. Суды по детям всегда на стороне того, у кого лучше условия. У вас их нет. У вас нет своего жилья. Зарплата – ниже прожиточного минимума на двоих. А у мужа – стабильный доход, квартира в собственности, помощь матери. Шансы – десять к девяноста не в вашу пользу.
– Но он хочет отдать ребёнка в интернат! – выдохнула я. – Разве это не говорит против него?
– Говорит. Но не перевешивает. Он может заявить, что интернат – временная мера, пока идёт ремонт, пока вы «не устроите свою жизнь». Суд может пойти навстречу. Особенно если у него хороший адвокат.
Я сидела в её кабинете и чувствовала, как надежда, тонкая, как паутинка, рвётся.
– Что же мне делать?
Татьяна Александровна помолчала, смотря в окно.
– Искать рычаги. У него должны быть слабые места. Неофициальные доходы, долги, что-то, что может дискредитировать его как отца. Или… вам нужно срочно найти жильё. Не съёмное, а своё. Хотя бы комнату в собственность. Чтобы показать суду стабильность.
Своё жильё. На тридцать тысяч? Смешно.
– И ещё… – она посмотрела на меня прямо. – Вы готовы к тому, что это будет долго? Полгода, год. И дорого. Мои услуги – от пятидесяти тысяч. Плюс судебные издержки.
У меня сжалось сердце. Пятьдесят тысяч. У меня тридцать. И те нужно на жизнь.
– Я… подумаю, – прошептала я.
– Подумайте. И собирайте всё, что может помочь. Каждую мелочь.
Я вышла от неё и пошла по улице, не видя дороги. Было начало апреля, снег почти сошёл, но дул пронизывающий ветер. Я зашла в «Пятёрочку», купила Насте йогурт и яблоки. На кассе отсчитала мелочь. Денег оставалось на неделю, не больше.
Дома меня ждал сюрприз. В квартире была Ира, сестра Андрея. Мы с ней всегда сохраняли нейтралитет, иногда даже перекидывались парой слов. Она сидела на кухне, курила в окно. Андрея не было.
– Кать, привет, – сказала она без улыбки.
– Ира. Что случилось?
– Андрей позвонил, попросил завезти тебе бумаги какие-то из маминой квартиры. – Она указала на папку на столе. – Но это бред. Я приехала поговорить.
Я села напротив, сняла пальто. Руки дрожали от усталости.
– О чём?
– О том, что они с мамой совсем крышей поехали. Продавать квартиру, чтобы влезть сюда? Это идиотизм. Мама в той однушке живёт сорок лет, все соседи её знают, поликлиника рядом, магазин. А тут? Третий этаж без лифта, соседи алкаши, район – дыра. Она что, думает, он её до конца жизни здесь держать будет? Он её через месяц в дом престарелых сдаст, как только деньги на ремонт выбьет.
Я слушала, широко открыв глаза. Ира всегда была циничной, но такой откровенной – никогда.
– Почему ты мне это говоришь?
– Потому что ты, кажется, единственная, кто может это остановить. Андрей на маму как загипнотизированный. Но если ты устроишь скандал, поднимешь волну… Может, одумается.
– Я уже устраивала. Меня назвали голодранкой и предложили уйти.
Ира затянулась, выдохнула дым в окно.
– Да, на это они мастера. Но у тебя есть козырь.
– Какой?
– Бабушка. Наша бабушка, папина мама. Анна Васильевна.
Я нахмурилась. Про бабушку Андрея я почти ничего не знала. Она жила в деревне в трёхстах километрах, мы виделись дважды за все годы: на свадьбе и на похоронах деда. Потом она как-то стушевалась, болела. Андрей редко её навещал, только деньги переводил иногда.
– При чём здесь она?
– Бабушка не любила маму. Считала, что та испортила папу, а потом и Андрея. Они почти не общались. Но бабушка была не дура. И у неё был дом. В деревне, да, старый, но дом. И земля. Она умерла полгода назад.
Я замерла.
– И что?
– И есть завещание. Мама тебе не говорила?
– Нет.
Ира усмехнулась.
– Конечно. Потому что по завещанию бабушка оставила всё не Андрею, не маме, а… тебе.
Воздух вылетел из лёгких. Я не поняла.
– Мне? Почему?
– Потому что ты, по её словам, «единственная в этой семье, у кого совесть не продана». Она так и сказала в своём письме, которое передала нотариусу. Дом, земля – тебе. Чтобы ты «имела свою крышу над головой и не зависела от этих стервятников». Её слова.
Я сидела, не в силах пошевелиться. В ушах шумело.
– Почему я об этом не знаю?
– Потому что мама договорилась с нотариусом. Тот «забыл» вас уведомить. Документы лежат у него. А мама с Андреем уже планируют, как продадут этот дом вместе с маминой квартирой, чтобы вбухать всё сюда. Они думают, ты никогда не узнаешь.
Это был тот самый «скелет в шкафу». Документ-бомба. Но… дом в деревне. Что мне с ним? Туда не переедешь, Насте школа нужна. Продать? Кто купит домик в вымирающей деревне?
– Он чего стоит? – спросила я, и голос звучал чужим.
– По кадастру – около восьмисот тысяч. Но по факту, если найти покупателя на снос или дачника, тысяч пятьсот можно выручить.
Пятьсот тысяч. Это не миллионы, но… это свой угол. Комната в городе. Первый взнос на ипотеку. Возможность показать суду: у матери ребёнка есть имущество, перспективы.
– Документы… они у нотариуса?
– Угу. В конторе на Советской. Нотариус Петров. Друг мамы. Он без давления ничего не отдаст.
Я смотрела на Иру. Она докурила, потушила окурок в пепельнице.
– Почему ты мне это рассказала?
Она пожала плечами.
– Мне надоело быть зрителем в этом цирке. И… у меня дочь тоже. Леночке семь. Я бы на твоём месте уже давно всё крушила. А ты терпишь. Может, хватит?
Она ушла, оставив меня на кухне с этой взрывной новостью. Я сидела и смотрела на папку с «бумагами», которую она привезла. Внутри были старые квитанции, ничего важного. Но важно было другое: у меня появился шанс. Маленький, призрачный, но шанс.
На следующий день я пошла к нотариусу. Контора была маленькая, в старом здании. Нотариус Петров – полный, лысоватый мужчина – посмотрел на меня поверх очков.
– Чем могу помочь?
– Я – Екатерина Семёнова, жена Андрея Семёнова. Моя свекровь, Анна Васильевна Семёнова, оформила на меня завещание. Полгода назад. Я хочу получить документы.
Он поморщился, покопался в компьютере.
– Не вижу такого дела. Вы ошибаетесь.
– Не ошибаюсь. Мне сообщила… осведомлённый человек. Если вы не предоставите документы, я обращусь в нотариальную палату с жалобой на сокрытие.
Он побледнел. Не сильно, но уголки губ опустились.
– Подождите минутку.
Он вышел. Я слышала, как он говорит по телефону за дверью, взволнованно, тихо. Вернулся через десять минут.
– Да, действительно, есть дело. Но вступление в наследство требует времени. Нужно оплатить госпошлину, собрать документы…
– Я готова. Давайте список.
Он нехотя распечатал бумажку. Я взяла её. Госпошлина – несколько тысяч. Плюс нужно ехать в деревню, оформлять техпаспорт, оценивать. Месяца два, не меньше. И деньги. Но это уже был план.
Я вышла на улицу и позвонила Татьяне Александровне.
– У меня может появиться имущество. Дом в деревне. Это поможет?
– Очень. Особенно если оформить его до суда. Это меняет расстановку сил. Но, Екатерина, будьте готовы: они будут бороться. Оспаривать завещание, давить. У них деньги.
– У меня теперь тоже есть деньги, – сказала я, сама удивившись своей уверенности. – Вернее, будут.
Я пошла в банк, взяла выписку по своему счёту. Потом пошла к Петру Ивановичу, владельцу ателье.
– Пётр Иванович, мне нужно больше работы. Любой. Срочные заказы, переделки, что угодно. Я могу работать по вечерам, в выходные.
Он посмотрел на меня удивлённо.
– Катя, ты и так пашешь. Здоровье не железное.
– Мне нужны деньги. Семейные обстоятельства.
Он вздохнул, почесал затылок.
– Ладно. Есть заказ – свадебное платье, невеста капризная, уже трёх мастеров прогнала. Заплатят хорошо, но срок – три недели. Возьмёшься?
– Возьмусь.
Я взялась. Теперь мой день начинался в четыре утра и заканчивался в час ночи. Я шила, кроила, делала намётки. Руки болели, глаза слипались. Но в голове был чёткий план: оформить наследство, продать дом, снять жильё, подать на развод. По частям.
Андрей и Галина Степановна, видимо, почувствовали, что я что-то затеваю. Андрей стал придираться к мелочам: не так положила носки, не тем покормила кота (которого он, кстати, терпеть не мог). Галина Степановна звонила каждый день, спрашивала, не передумала ли я. Я отвечала односложно.
Однажды вечером, когда я сидела с намёткой платья, Андрей вошёл в комнату.
– Ты что-то скрываешь.
– Нет.
– Врёшь. Ты стала какая-то… спокойная. Это подозрительно.
Я не ответила, провела меловую линию по ткани.
– Мама говорит, ты к нотариусу ходила. Зачем?
Сердце упало, но лицо я сохранила бесстрастным.
– Уточняла про возможность раздела имущества. На случай развода.
Он засмеялся – коротко, неприятно.
– Какого имущества? Эта квартира – моя. Машина – моя. Мебель – твоя, дешёвка. Делить нечего.
– Наследство бабушки, – сказала я, не поднимая глаз.
Наступила тишина. Такая густая, что в ушах зазвенело.
– Что… что ты сказала? – он прошипел.
– Наследство бабушки Анны Васильевны. Она оставила его мне. Дом в деревне.
Он подошёл так близко, что я почувствовала его дыхание. Оно было горячим и резким.
– Это ложь. Бабушка ничего тебе не оставляла.
– Есть завещание. У нотариуса Петрова. Твоя мама попросила его «забыть» мне сообщить. Но я узнала.
Он отшатнулся. Лицо его исказилось – сначала недоверием, потом злостью, потом страхом.
– Ты… ты что, хочешь забрать наш дом?
– Он не ваш. Он мой. По закону.
– Мама! – закричал он, выбегая из комнаты. – Мама, иди сюда!
С этого момента тихая холодная война переросла в открытую. Галина Степановна, узнав, что я в курсе про завещание, устроила истерику. Кричала, что я мошенница, что я подделала документы, что бабушка была не в себе. Угрожала полицией. Я молчала. И продолжала шить.
Через неделю я съездила в деревню. Дом был старым, бревенчатым, но крепким. Рядом – участок, шесть соток, заросший бурьяном. Соседка, бабушка Нина, рассказала, что Анна Васильевна часто вспоминала «Катю-невестку», жалела, что та связалась с её «алчными отпрысками». «Она тебе письмо оставила, – сказала бабушка Нина. – У меня. Просила передать, если приедешь».
Письмо было коротким.
«Катя, родная. Прости, что мало общались. Видела я, как они с тобой обращаются. Как мою невестку, Лену, сгубили. Не дай себя сгубить. Дом твой. Продавай, живи – делай что хочешь. Только не отдавай им. Они сожрут и не поперхнутся. Крепись. Твоя свекровь, которая жалеет, что не была тебе матерью. Анна».
Я сидела на крыльце этого чужого, но теперь моего дома, и плакала. Впервые за много лет. Плакала о той бабушке, которую почти не знала, но которая оказалась мудрее всех. Плакала о себе, которая столько лет терпела. Плакала, а потом встала, утерла лицо и пошла договариваться с местным оценщиком.
Возвращаясь в город, я думала, что теперь у меня есть оружие. Не самое мощное, но своё. Оценщик сказал, что дом можно выставить за шестьсот тысяч, реально продать за пятьсот. Я уже мысленно искала объявления о комнатах в собственность.
Но что-то пошло не по плану.
Первым сдался нотариус Петров. Под давлением моих угроз обжаловать его действия в палате, он начал оформлять документы. Но тянул. Каждый раз находилась новая причина: то печать сломалась, то бланки кончились. Шли недели.
Вторым подвел потенциальный покупатель на дом. Местный предприниматель, который хотел снести дом и построить магазин, после предварительной договорённости вдруг «передумал». Я узнала позже, что Галина Степановна через знакомых вышла на него и «отговорила», пообещав какие-то преференции в будущем.
А третьим, и самым болезненным, подвела… Лена. Моя подруга. Та, с которой я начинала этот путь.
Она позвонила мне как-то вечером, голос был виноватым.
– Кать, слушай… Мне Андрей звонил.
– И?
– Он… он сказал, что если я буду тебе помогать, он расскажет моему Саше про мой старый долг. Тот, который я от него скрываю. Ты же помнишь, я тогда пятьдесят тысяч занимала, чтобы зубные вставить? Я мужу сказала, что мама дала. Если он узнает… у нас и так отношения шаткие.
Я молчала. В горле пересохло.
– И что ты решила?
– Кать, прости. Я не могу рисковать семьёй. Я… я отойду в сторону. Ты же справишься?
Я не сказала, что нет, не справлюсь. Что без её поддержки, хотя бы моральной, мне втрое тяжелее. Просто сказала: «Хорошо, Лен. Понимаю».
После этого разговора я сидела в темноте на кухне и смотрела в окно. Было ощущение, что все берега отплыли, и я осталась одна посреди ледяного моря. Даже Ира, которая помогла вначале, теперь дистанцировалась – «не хочу втягиваться в судебные разборки».
Но отступать было некуда. Настя как-то спросила: «Мам, мы правда уедем отсюда?». И в её глазах была не печаль, а надежда. Она хотела уехать. Из этого дома, где папа кричал, а бабушка смотрела свысока. Эта надежда в её глазах стала моим топливом.
Я ускорила все процессы. Взяла в банке потребительский кредит под бешеные проценты – тридцать тысяч, чтобы оплатить оценку, госпошлины и часть услуг юриста. Татьяна Александровна, видя моё отчаянное положение, согласилась взять в рассрочку.
Документы на наследство были готовы к концу мая. У меня на руках было свидетельство о праве на наследство. Дом был моим. Официально.
Я выложила этот документ на стол на кухне вечером, когда дома были все: Андрей, Галина Степановна (она теперь ночевала на раскладушке в гостиной всё чаще) и Настя, которая делала уроки в своей комнате.
– Что это? – спросил Андрей, тыча пальцем в бумагу.
– Свидетельство. Дом в деревне – мой.
Галина Степановна выхватила бумагу, начала читать. Руки у неё дрожали.
– Это… это подделка! Мы оспорим! Бабушка была невменяемая!
– Оспаривайте, – спокойно сказала я. – Но пока он мой. И я его продаю. Уже есть покупатель. Правда, не за шестьсот, а за четыреста пятьдесят. Но и это деньги.
– Продаёшь? – Андрей вскочил. – Наши деньги ты продаёшь?
– Не ваши. Мои. По завещанию.
– Ты не смеешь! – закричала Галина Степановна. – Это семейное имущество! Нажитое в браке!
– Нет, – вмешалась я. – Унаследованное. Это не делится. Юрист объяснил.
Они оба замолчали, переваривая это. Лицо Галины Степановны побагровело. Она швырнула свидетельство на пол.
– Ах ты ж хитрая тварь! Ты всё подстроила! Сидела, прикидывалась тихоней, а сама копила злобу!
– Не злобу, – поправила я. – Деньги. И право на достойную жизнь.
– Достойную? – она фыркнула. – С четырьмястами тысячами? На что ты их потратишь? На съёмную конуру? Ты даже комнату в этой дыре не купишь!
– Куплю. Уже нашла. Однушку в старом фонде, но свою. За полтора миллиона. Ипотеку одобрили. Первый взнос – как раз четыреста. Остальное – в кредит. Но это будет моя квартира. Где Насте будет своя комната.
Они смотрели на меня, как на пришельца. Этот план, который я вынашивала втайне все эти недели, общался с риелторами, собирала справки, – для них был громом среди ясного неба. Андрей был ошеломлён больше всех. Он привык, что я – это тихая, покорная Катя, которая спрашивает разрешения купить новое полотенце. А тут – ипотека, квартира, свои планы.
– Ты… ты без меня всё решила? – выдавил он.
– Да. Как ты без меня решил насчёт интерната и переезда твоей матери.
– Это другое! Это для семьи!
– Для вашей семьи. Не для моей. Моя семья – это я и Настя.
Галина Степановна медленно поднялась. Подошла ко мне. Её глаза были узкими щёлками.
– Значит, так. Ты хочешь войны. Хорошо. Мы дадим тебе войну. Но ребёнка ты не получишь. Ни за что. Мы сожжём все деньги на адвокатов, но сделаем тебя нищей и бездетной. У меня есть связи в соцзащите, в суде. Ты думаешь, твоя бумажка что-то изменит? Ничего!
Я не отступила. Смотрела ей прямо в глаза.
– Попробуйте.
– И попробуем! – она повернулась к Андрею. – Сын, завтра же подаём на развод с требованием оставить ребёнка отцу. И встречный иск – о признании этого завещания недействительным. Пусть судится, у неё денег на трёх адвокатов не хватит!
Андрей кивнул, но как-то вяло. Он смотрел на меня, и в его глазах было не только злость, но и… растерянность. Он не ожидал такого сопротивления.
– Катя… – начал он. – Давай ещё раз поговорим. Без мамы. Мы же можем договориться.
Я покачала головой.
– Поздно, Андрей. Ты перешёл черту, когда решил, что можешь распоряжаться моей жизнью и жизнью моей дочери, как мебелью. Поздно.
Я повернулась и пошла в комнату к Насте. Закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Ноги подкашивались. Всё тело дрожало от напряжения. Но внутри, в самой глубине, была твёрдая, холодная уверенность. Точка невозврата пройдена.
Следующие два месяца были адом. Андрей и Галина Степановна подали в суд. Два иска сразу: о разводе с определением места жительства ребёнка с отцом и о признании завещания недействительным. Началась бумажная война. Каждый день – новые запросы, справки, заседания. Татьяна Александровна работала без устали, но и её услуги нужно было оплачивать. Кредит в тридцать тысяч таял на глазах. Продажа дома затягивалась – Галина Степановна через знакомых находила способы блокировать сделки, распускала слухи о «проблемах с документами».
Я работала как лошадь. Свадебное платье сдала, получила двадцать пять тысяч. Взяла ещё три срочных заказа. Спала по четыре часа в сутки. Настя видела моё состояние, стала тихой, замкнутой. Однажды ночью я услышала, как она плачет в подушку. Я села к ней на кровать, обняла.
– Всё будет хорошо, – прошептала я. – Обещаю.
– Мам, а если суд отдаст меня папе? – спросила она, всхлипывая.
– Не отдаст. Я не позволю.
Но сама я в этом не была уверена. Шансы, как говорила Татьяна Александровна, всё ещё были не в мою пользу. Особенно после того, как Галина Степановна «нашла» свидетельницу – соседку, которая готова была подтвердить, что видела, как я «оставляю ребёнку одного дома на целый день». Это была ложь, но суд мог прислушаться.
Перелом наступил неожиданно. И помог… тот самый «скелет в шкафу», о котором я и не подозревала.
Мы сидели в суде на предварительном слушании по завещанию. Адвокат Галины Степановны, дорого одетый мужчина, доказывал, что Анна Васильевна на момент составления завещания страдала старческим слабоумием, не отдавала отчёт своим действиям. Он представлял справку из деревенской амбулатории о том, что ей выписывали успокоительные. Наша сторона парировала заключением независимой посмертной психолого-психиатрической экспертизы (за которую я отдала последние десять тысяч), что оснований считать её невменяемой нет.
Судья, усталая женщина лет пятидесяти, слушала всё это с каменным лицом. Было видно, что ей надоели эти семейные разборки.
И тут в зал зашла Ира. Неожиданно. Я её не звала. Она села на задний ряд. Галина Степановна бросила на неё гневный взгляд.
Когда адвокат закончил, судья спросила, есть ли у сторон ещё свидетели. Наша сторона – нет. Адвокат Галины Степановны – тоже.
Ира подняла руку.
– Ваша честь, я могу дать показания? Я – Ирина Семёнова, сестра ответчика, внучка наследодателя.
Судья кивнула, хотя было видно недовольство.
Ира вышла вперёд, положила руку на Библию.
– Я хочу сказать про бабушку. Она была в полном уме. До последнего. И завещание составила осознанно. Потому что знала правду.
– Какую правду? – спросил адвокат, насторожившись.
– Правду о том, что мой брат, Андрей Семёнов, не является биологическим сыном моего отца, а значит, и законным внуком Анны Васильевны.
В зале повисла гробовая тишина. Даже судья перестала листать бумаги. Галина Степановна побледнела так, что я испугалась – инфаркт.
– Что… что ты несёшь? – прошипел Андрей, вскакивая.
– Правду, которую мама скрывала сорок лет, – холодно сказала Ира. – Отца ты родила от другого мужчины. Бабушка знала. Дед знал, но простил. Они растили тебя как своего. Но бабушка в завещании указала: если возникнут споры, раскрыть эту информацию. Чтобы её кровное имущество не ушло чужой крови.
Она достала из сумки старый, пожелтевший листок в пластиковом файле.
– Это письмо бабушки ко мне. С признанием. И справка из архива роддома. Там в графе «отец» – прочерк, но есть пометка врача. Можете проверить.
Она передала файл судье. Та надела очки, начала читать. Лицо её стало непроницаемым.
Адвокат Галины Степановны пытался что-то сказать, протестовать, но его голос потерял всю уверенность. Галина Степановна сидела, уставившись в одну точку, её рот был полуоткрыт. Андрей смотрел на мать, и в его глазах было столько боли и непонимания, что мне стало его жаль. В этот момент он был не тираном, а запуганным мальчиком, у которого отняли фундамент его жизни.
Судья отложила бумаги.
– На основании представленных доказательств, которые подлежат проверке, суд считает, что требования о признании завещания недействительным не имеют под собой достаточных оснований. В иске отказать.
Она ударила молотком. Звук был сухим, коротким. Победным.
Ира вышла из зала, не глядя ни на кого. Я хотела её догнать, сказать спасибо, но она уже скрылась в коридоре.
Галина Степановна пришла в себя первой. Она встала, подошла к Андрею, который всё ещё сидел, сгорбившись.
– Вставай. Пойдём. Это ещё не конец.
Но в её голосе не было прежней уверенности. Было истощение.
Мы вышли из здания суда втроём: я, Андрей и его мать. На улице светило июльское солнце. Я остановилась.
– Андрей, – сказала я. – Давай закончим это. Миром. Я не претендую на твою квартиру, на машину. Я заберу только свои вещи и Настю. Алименты – по закону. И всё.
Он смотрел на меня. Глаза были пустыми.
– Ты знала? – спросил он тихо.
– Нет. Честно.
Он кивнул. Потом повернулся и пошёл, не дожидаясь матери. Та бросила на меня взгляд, полный такой лютой ненависти, что по спине пробежали мурашки, но побежала за сыном.
Я стояла и смотрела им вслед. В груди было не торжество, а пустота и усталость. Да, я выиграла этот раунд. Но война ещё не закончилась. Впереди был суд по ребёнку.
Но теперь у меня был серьёзный козырь. Показания Иры и решение суда по завещанию сильно подрывали позиции Андрея как «стабильного отца из хорошей семьи». Суд мог счесть, что обстановка в его доме, с бабушкой, которая годами жила во лжи, не является благоприятной для ребёнка.
Именно так и произошло. На следующем заседании по определению места жительства Насти наш адвокат сделал упор на нестабильность и конфликтность в семье отца, на давление со стороны свекрови, на факт сокрытия важной семейной тайны. Адвокат другой стороны пытался доказать, что мать – без собственного жилья (квартира ещё не была куплена) и с низким доходом. Но суд, изучив мои документы о предварительном одобрении ипотеки и договор купли-продажи дома (который, наконец, удалось совершить – за четыреста тридцать тысяч), встал на мою сторону.
Решение было вынесено в конце августа. Настя оставалась со мной. Андрею назначались алименты в размере четверти его доходов. Раздел имущества не производился – у нас не было общего имущества, кроме старой мебели, которую я не стала оспаривать.
В день, когда решение вступило в силу, я пришла в квартиру за своими вещами. Андрей был дома один. Галина Степановна, как я поняла, съехала обратно в свою ещё не проданную однушку – видимо, после скандала с тайной происхождения отношения между ними испортились.
Он помогал мне складывать коробки. Молча. Мы уже всё обсудили: он будет видеться с Настей каждые выходные, забирать её из школы по средам. Он согласился без споров. Казалось, вся его воля к борьбе была сломлена тем открытием.
Когда последняя коробка была у двери, он сказал:
– Катя… прости.
Я остановилась.
– За что?
– За всё. Я… я не думал, что так получится.
Я посмотрела на него. На этого мужчину, с которым прожила десять лет. Которого когда-то любила. Который когда-то был другим. Мне было его жаль. Но простить – нет. Не сейчас.
– Живи хорошо, Андрей.
– Ты… с новым мужчиной? – спросил он вдруг.
Я удивилась.
– Нет. Одна.
– Но квартира… ипотека… ты не потянешь одну.
– Потяну. Уже привыкла.
Я взяла коробку, вышла на лестничную площадку. За мной – ещё две. Он не вышел проводить. Дверь закрылась с тихим щелчком. Навсегда.
Новая квартира была в старом кирпичном доме, на первом этаже. Однушка, тридцать метров. Кухня – пять. Санузел совмещённый. Ремонт – старый, но чистый. Я заплатила четыреста тысяч вперёд, остальное – ипотека на пятнадцать лет. Платеж – восемнадцать тысяч в месяц. Плюс коммуналка. При моей зарплате в тридцать – это было тяжело. Но можно. Если брать дополнительные заказы.
Мы занесли вещи с Настей. Их было мало: наши одежды, книги, моя швейная машинка, несколько кастрюль. Ничего лишнего. Ничего от старой жизни.
Настя бегала по пустым комнатам, её голос звенел в пустоте.
– Мам, а здесь будет моя кровать? А здесь стол для уроков? А на кухне мы можем покрасить шкафчики в жёлтый? Я люблю жёлтый!
– Можем, – сказала я, и голос сорвался. Я села на пол в середине комнаты и закрыла лицо руками. Не плакала. Просто сидела и дышала. Вдыхала пыль, запах старого линолеума и свободы. Такая горькая, такая дорогая свобода.
Настя подбежала, обняла меня за шею.
– Мам, ты плачешь?
– Нет, зайка. Просто устала.
– А мы теперь всегда будем жить тут?
– Всегда.
– А папа придёт?
– Будет приходить в гости. Иногда.
Она задумалась.
– А бабушка Галя?
– Нет. Бабушка Галя не придёт.
Настя облегчённо вздохнула. Потом поцеловала меня в щёку.
– Я рада.
Вечером мы спали на матрасе на полу, укрытые одним одеялом. За окном шумел дождь. Настя крепко прижалась ко мне, её дыхание было ровным и спокойным. Я лежала и смотрела в потолок, где колебался от фарр проезжающих машин свет. Внутри была тишина. Не звенящая. Просто тишина.
Я думала о бабушке Анне. О её письме. Она дала мне не просто дом. Она дала мне шанс. И я его использовала. Дорогой ценой. Остались долги, ипотека, работа до изнеможения. Осталось одиночество. Но осталось и главное: моя дочь рядом. И мой выбор. Мой, а не чей-то ещё.
Утром меня ждала работа. Новое свадебное платье, срочный заказ. Я встала в пять, как обычно. Сварила кофе, села за машинку. За окном светало. Первый день новой жизни. Не идеальной. Не простой. Но своей.
Настя спала в соседней комнате. В своей комнате. В нашем доме.
Я провела рукой по гладкой ткани, поправила нитку. И начала шить.
