Женщин кидали поперек седла как добычу, словно на дворе была не середина просвещенного 19-го века, а лютое средневековье, времена ордынского ига.
Впрочем, гувернантка по имени Анна, даже генетически не могла хранить в памяти ужас наших славянских прабабок, навсегда увозимых в плен то ордынцами, то крымчаками. Она была француженкой, а угодила в самое горнило Кавказской войны.
Конец зимы 1855 года. Горное село Ведено, ставка имама Шамиля. Ветер, острый и холодный пронизывает до костей. Анна Дрансэ, молодая женщина из элегантного Парижа, стоит на пороге, готовясь к долгожданному пути домой.
Внезапно её подзывает сам грозный имам. Он даже в простой одежде излучает необъяснимую властную силу. Молча, движением, исполненным неожиданной для воина отеческой заботы, он снимает с собственного плеча тяжелую, пахнущую овчиной и дымом бурку и накидывает её на хрупкие плечи Анны.
— Носи, — звучит короткое распоряжение. Сверкают глаза из-под кудрявой папахи.
— Благодарю вас, обязательно буду, — отвечает Анна, слегка наклоняя голову, и в её голосе почему-то слышны не страх, а гордость и даже торжественность.
Так завершились долгие восемь месяцев, в течение которых судьба парижанки была неразрывно связана с судьбой кавказского лидера, боровшегося против Российской империи. Подаренная шуба стала не просто защитой от холода, а материальным свидетельством пережитого.
Громкая история, взволновавшая в 1854 году императорский двор в Санкт-Петербурге, началась драматично. Летом того года отряды Шамиля совершили дерзкий рейд через реку Алазани, вглубь Кахетии. Целью был не просто грабёж, а стратегический захват знатных заложников. Мятежникам все удалось.
В родовом имении князей Чавчавадзе Цинандали, расположенном в мирной тишине виноградников, горцы взяли в плен княгинь Анну Чавчавадзе и Варвару Орбелиани, их детей и слуг. Среди последних оказалась и двадцатичетырехлетняя француженка Анна Дрансэ, служившая гувернанткой и компаньонкой в знатном семействе.
Шамиль действовал с конкретной целью. Его старший сын Джамалуддин ещё мальчиком был отдан в аманаты (почётные заложники) к российскому императору на воспитание. Это случилось после падения горской крепости Ахульго. Шамиль очень хотел вернуть сына, по законами семьи и шариата, возвращение было делом чести. Знатные грузинские княгини и их свита стали ключом к сложным переговорам с Николаем Первым.
Пленниц доставили в Ведено, укреплённую столицу имамата. Высокородных пленниц и их свиту разместили в просторном, чистом двухэтажном доме, больше похожем на усадьбу зажиточного горца, чем на тюрьму. Охрана была ненавязчивой, но бдительной. Да и куда бежать? Кругом горы и горцы.
Первое, что поразило француженку, это внутренний уклад жизни семьи имама. По законам ислама, Шамиль имел право на четырех жен, но довольствовался тремя (имена жен имама - в описываемое Анной время), каждая из которых занимала особое место.
Старшая, Загидат, была хозяйкой и советчицей, женщиной с достоинством и спокойной властностью в жестах. Вторая, Шуайнат, происходившая из знатного армянского купеческого рода, когда-то сама попала в плен и добровольно стала женой Шамиля, приняв ислам. Третья, юная Аминат, тихая и скромная, лишь недавно вошла в семью.
Анна отмечала в своих позднейших записках удивительную простоту их быта. Никакой показной роскоши, дорогих тканей или украшений. Одежды были скромными и практичными, что резко контрастировало с представлениями европейцев о "гареме восточного владыки".
Впрочем, Шамиль не был владыкой, скорее - военным вождем, а в условиях лишений и боев было не до роскоши. Но непритязательность родственников имама, дисциплина, царившая в семействе и взаимное уважение между жёнами, делившими одного мужа, произвели на Анну глубокое впечатление.
Девушка открывала для себя личность Шамиля постепенно, присматривалась, наблюдала, как имам ведет себя в тех или иных ситуациях. Интереснее всего было то, что французская пленница видела имама не как противника России, а как семьянина и главу рода.
Запомнилась ей наиболее частая ситуация: имам, возвращающийся после долгой поездки или военного совета. Он ещё не успевал стряхнуть дорожную пыль с одежды, как к нему неслись его дети обоего пола и смело бросались на шею. И в этот момент суровые черты лица воина смягчались, по-особому блестели глаза.
"Он был похож на льва в минуты отдыха, — напишет позже Анна. — Высокий, с благородной осанкой, черты лица строгие, но не лишённые своеобразной приятности. Энергия в нём чувствовалась сокрытая, припасённая для дела. А скромность его в быту была поразительна: в своей простой одежде, без всяких знаков отличия, его можно было принять за одного из его же наибов, если бы не этот врождённый, повелительный взгляд".
Шамиль запрещал жёнам и домочадцам как-либо выделяться на фоне других семей, стремясь к равенству со своими сподвижниками. Аскетизм был частью идеологии, строящейся на ценностях раннего ислама и адатов горцев. Для Анны, выросшей в бурлящем Париже с его культом внешнего блеска, такая сила духа стала откровением.
Жизнь в плену у "диких горцев", вопреки ожиданиям, не была наполнена ужасами. Это было время томительного, но относительно безопасного ожидания. Пленниц хорошо кормили местной пищей: лепёшками, сыром, бараниной, фруктами. Им позволялись прогулки в отведённом саду, где Анна могла наблюдать за жизнью аула — работой женщин у ткацких станков, играми детей, неторопливыми беседами стариков.
Грузинские княгини, связанные с Шамилем узами общего кавказского культурного кода, находили с ним и его окружением больше точек соприкосновения. Анна же оставалась внимательным этнографом, запоминающим мельчайшие детали непривычного быта.
Образованность и такт молодой француженки вскоре снискали уважение. Иногда жёны имама, особенно любознательная Шуайнат, расспрашивали её о далёкой Франции, о Париже, о женских нарядах и судьбах в других странах. Женщины - везде женщины, им свойственно любопытство.
Тем временем шла сложная дипломатическая переписка. Курьеры с письмами Шамиля к князю Михаилу Воронцову, наместнику Кавказа, и далее к императору, проделывали долгий и опасный путь.
Император, с одной стороны, не мог оставить в неволе своих подданных, а с другой —отказывался признавать Шамиля равной стороной политической игры. Но любовь Шамиля к сыну, пусть и не оставшемуся в условиях плена непримиримым и несгибаемым горцем, в итоге перевесила.
Было достигнуто соглашение: освобождение княгинь, их детей и свиты в обмен на возвращение Джамалуддина и солидную денежную контрибуцию в 40 тысяч рублей серебром — огромные по тем временам средства для истощённой войной казны имамата.
В марте 1855 года, когда в горах ещё лежал снег, стало известно о предстоящем обмене. В доме, ставшем на восемь месяцев пристанищем, царила смесь радости, облегчения и странной грусти расставания.
Пленницы собирали нехитрые пожитки. Шамиль лично пришёл проводить их. В его поведении не было ни торжества, ни стремления унизить. Только суровая вежливость воина, исполнившего свой долг и верного данному слову.
На пороге он и совершил тот самый жест — отдал Анне свою тёплую бурку. Это был не просто практичный подарок, чтобы женщина не мерзла в дороге. В культуре горцев дар, особенно от хозяина гостю — символичный акт. Он означал признание стойкости Анны и уважение к ней. Подобные презенты, хотя и менее личные, получили и пленные княгини.
Когда караван тронулся в путь, почти одновременно с другой стороны фронта, под конвоем, ехал навстречу отцу Джамалуддин, уже почти забывший родной язык и обычаи — трагическая фигура, разменная монета большой политики.
Возвращение в Париж не стёрло воспоминаний Анны о пережитом опасном приключении. Мадемуазель Дрансэ позднее опубликовала свои мемуары, ставшие ценным историческим источником. Они были непредвзятым живым взглядом на государство Шамиля в период его заката.
Подаренная бурку из простой овчины Анна бережно хранила, провезя через всю Европу. В холодные парижские зимы, накидывая горскую "шубу", Анна вспоминала суровые пейзажи, лица женщин в простых одеждах, сидящих на ковре, и властную, исполненную достоинства фигуру имама, умевшего быть не только грозным предводителем, но и заботливым отцом, и щедрым хозяином.