Запах шафрана и баранины стоял в маленькой кухне плотным, почти осязаемым облаком. Я вытерла со лба пот, поправила прилипшую к вискам прядь волос и поставила на подставку тяжелый чугунный казан. Золотистый плов, с хрустящей корочкой казармы и нежным мясом, выглядел идеально. Ровно шесть порций. Для нас двоев. Я даже свою отложила в сторону, в маленькую синюю пиалу — ту, что мне подарила мама. Только я успела поставить на стол общую тарелку с тонко нарезанными лепешками, как в прихожей громко щелкнул замок. Не звонок, не стук — щелчок ключа.
Сердце упало и замерло гдесь в районе желудка. Такого леденящего, предчувствующего спокойствия у меня не было давно.
В кухню, громко переговариваясь, ввалились они все. Свекор Николай Петрович, снявший ботинки одним движением и бросивший их посреди коридора. Свекровь Лидия Ивановна с авоськой, из которой торчал пучок зеленого лука — ее неизменный «вклад» в общую трапезу. Шурин Слава, уже причмокивая, за ним его жена Катя с двумя сыновьями-погодками, которые сразу бросились к столу с визгом. Игорь, мой муж, вошел последним. Он не смотрел на меня. Он смотрел на свой телефон, прокручивая ленту.
— О! Чем это так благоухает? — громко, с наигранным восторгом произнес Николай Петрович, потирая руки. — Ну, Мариночка, ты, на высоте!
— Я же говорила, что в воскресенье у нас плов, — сказала Лидия Ивановна, уже вешая свою кофту на спинку моего стула. — Саша, Ваня, не лезьте руками! Марина, дай им вилки, они есть хотят.
Я стояла, прислонившись к краю мойки. Мои ладони были влажными. Я вытерла их о фартук, потом медленно развязала завязки и сняла его. Аккуратно повесила на крючок. Движения были медленными, точными, будто я разминировала бомбу. Я видела, как Слава уже наложил себе полную тарелку, как Катя отламывает кусок лепешки, как свекровь придвигает к себе казан, чтобы положить еду детям. Игорь, оторвавшись от экрана, сел на свое место и потянулся за ложкой.
— Игорь, — сказала я. Голос прозвучал ровно, чуть глухо, но он перекрыл общий гул.
Муж посмотрел на меня, нахмурившись.
— Что?
— Мне надоело готовить на твою вечно голодную родню.
В кухне повисла тишина. Даже дети на секунду замерли с ложками в воздухе. Лидия Ивановна застыла с половником в руке, ее лицо начало медленно наполняться кровью.
— Что ты несешь? — выдавил из себя Игорь.
— Я сказала — надоело. Сегодня — всё.
Я повернулась, вышла из кухни в прихожую. За мной нарастал шквал.
— Марина! Ты куда?! С ума сошла?! — это кричал Игорь.
— Да как ты разговариваешь?! Мы тебе что, чужие?! — пронзительный голос свекрови.
— Игорек, ты же видишь! Хамка! В хороший дом втерлась! — поддержал свекор.
Я не отвечала. Надела кроссовки, которые стояли на полочке, куртку, взяла свою рабочую сумку, куда с утра, словно предчувствуя, положила паспорт, кошелек и зарядку. Открыла дверь.
— Марина! — Игорь выскочил в коридор, хватая меня за рукав. — Прекрати истерику! Ну приехали родители, ну поели! Что за скандал на пустом месте?
Я посмотрела ему в глаза. В его раздраженных, ничего не понимающих глазах. И впервые не увидела в них того, кого люблю. Увидела союзника. Союзника тех, кто сидел за моим столом.
— Это не на пустом месте. Это на горах моей посуды, на моих сгоревших выходных и на моем молчании. Я уезжаю. Не звони.
Я выдернула рукав и вышла на лестничную площадку. Дверь захлопнулась за моей спиной, заглушая продолжение скандала.
Раньше все было иначе. Когда мы только начали встречаться с Игорем, его семья казалась мне просто немного шумной, но сердечной. Его мама, Лидия Ивановна, всегда накрывала огромный стол, когда я приезжала в гости, говорила «кушай, дочка, не стесняйся». Мне, выросшей без матери, это было приятно и трогательно. Я старалась отплатить той же монетой — когда мы снимали нашу первую квартиру-студию, я тоже приглашала их, готовила что-то особенное. Игорь тогда гордился мной. «У меня самая хозяйственная невеста», — говорил он, обнимая меня за талию.
Потом мы купили эту однокомнатную квартиру в панельной девятиэтажке. Это была наша общая победа, наша крепость. Я с такой любовью выбирала обои, шторы, этот самый обеденный стол, который теперь с трудом вмещал всю его семью. Первые месяцы мы жили, как в раю — только мы вдвоем. Они приезжали, но по-прежнему звонили, спрашивали, можно ли. А потом случился тот самый «пожарный» случай со связкой ключей. Лидия Ивановна «забыла» свои, и Игорь, не глядя на меня, протянул ей наши запасные. «Пусть полежат у тебя на всякий случай, мам». Связка так и не вернулась. «Всякий случай» начался в следующее же воскресенье. Они приехали, когда мы еще спали. Я вышла в халате на звонок в дверь — а там уже вся делегация. «Мы так по вам соскучились! Решили с утреца нагрянуть, поболтать!»
Тогда я еще пыталась отшутиться, провести границы. «Лидия Ивановна, давайте в следующий раз звонить, а то мы можем быть не готовы». Она посмотрела на меня с искренним удивлением. «Доченька, да какая разница? Мы же свои. Игорь, скажи ей». И Игорь, зевая с дивана, сказал: «Мам, правда, нечего тут церемониться». Это было 1. предательство. Маленькое, почти невинное. Я проглотила его, как проглотила холодные сырники, которые мне пришлось быстренько жарить для нежданных гостей.
Потом приезды участились. Среда — «у Славы тренировка рядом, он заскочит поесть». Пятница — «папа после физио, ему нужно хорошо покушать». Воскресенье — священный день большого семейного ужина. Моя кухня превратилась в бесплатную столовую. Я тратила половину зарплаты на продукты, все вечера — на готовку и уборку. Я уставала так, что засыпала, едва прикоснувшись головой к подушке. А Игорь… Игорь видел мою усталость. Иногда, когда я, повалившись на диван после мытья очередной горы тарелок, стонала «я больше не могу», он гладил меня по голове и говорил: «Потерпи, родная. Они же скоро уедут. Они же не навсегда». Но они въезжали в мою жизнь навсегда с каждым новым воскресным пловом.
Надежда, слабая и хрупкая, забрезжила, когда я увидела две полоски на тесте. Я плакала от счастья. Теперь-то все изменится, думала я. Теперь мы станем настоящей семьей, он оградит меня, нашу будущую кроху. Я даже сказала об этом Игорю. Он обрадовался, но его первая фраза была: «Надо маме сказать! Она так ждала внука!» Мама. Не «мы», а «мама». А через неделю Лидия Ивановна уже привезла мешок старых распашонок от Славиных детей и начала читать мне лекции о питании для беременных. «Теперь тебе надо готовить еще полезнее, Мариш. Не только для Игоря, но и для малыша. Я буду приезжать, проверять».
Но малыша не стало. Ранний выкидыш. Пустота и тихая, всепоглощающая боль. Игорь переживал, но по-своему — он замкнулся, стал больше работать. А его мама, «чтобы нас не тревожить в горе», стала приезжать… еще чаще. «Надо Игорюху поддерживать, — говорила она, разгружая на моей кухне пакеты с картошкой. — Мужику тяжело. Ты тут полегче, не психуй, бывает». Они приезжали «поддержать Игорюху». Ели мой суп, шутили, смотрели телевизор. А я сидела среди них как фантом, как обслуга, которой не положено горевать. В какой-то момент апатия стала таким же постоянным фоном, как запах готовки. Я просто делала, что должна. Без мыслей, без чувств.
Поворотной стала случайная беседа в офисе. Мы с коллегой Светланой пили кофе у кулера. Я снова опоздала с обеда, потому что утром драила сковородки после вчерашних жареных пирожков для Славы.
— Опять родственники мужа? — спросила Светлана. Она была старше, прошла расторжение брака.
— Да, — буркнула я. — Вечные посиделки.
— И ты готовишь?
— А кто же еще? Это же моя обязанность, как хозяйки, — сказала я, и сама услышала в своем голосе тупую покорность раба.
Светлана посмотрела на меня пристально, без жалости.
— Слушай, а ты вообще понимаешь, что происходит? Ты не хозяйка в своем доме. Ты у них в услужении. Они вторглись, и твой муж им салютует. Они съедают не только твою еду. Они съедают тебя. По кусочкам. Пока ты разрешаешь.
Она говорила не зло, а констатируя факт. И этот факт, озвученный вслух, упал в тишину моего сознания как камень в гладь пруда. Круги пошли медленные, неотвратимые. В тот вечер, глядя, как Слава соскабливает последние крошки со дна салатницы, я вдруг ясно увидела: так будет всегда. Пока я жива. Пока я позволяю.
Я не устроила сцену. Я начала холодную, методичную работу. Завела отдельную заметку в телефоне. «Среда. Слава. Съел котлеты (8 шт.), все гарнир, хлеб. Ушел, не помыл тарелку. Игорь сказал: „Ну и что?“». «Воскресенье. Все. Плов на 8 порций. Моя порция досталась детям. Игорь сказал: „Ты же взрослая, потерпишь“». Я копила эти записи, как улики. Они не вызывали у меня уже ни злости, ни обиды. Только холодную, кристальную ясность. Я ждала. Ждала последней капли, которая переполнит чашу не истерикой, а действием. И сегодня, глядя, как Лидия Ивановна бесцеремонно раздает мой плов, я поняла — она упала.
Дешевый номер в гостинице у вокзала пахнет сыростью и старым ковром. Я бросила сумку на стул, включила телевизор для фона и легла на жесткое покрывало. Телефон затрепетал в режиме вибрации. Игорь. Я отклонила вызов. Он звонил еще десять раз подряд, потом начались сообщения. Сначала недоуменные: «Ты где? Вернись, поговорим нормально». Потом злые: «Это уже не смешно! Все в шоке! Ты опозорила меня перед родней!» Поток голосовых от его матери: «Марина, как ты могла? Мы же как родные! Игорь плачет! Вернись, извинись, и все забудем!» Я слушала их все, не перематывая. Их голоса, полные праведного гнева и манипуляций, звучали уже как что-то чужое, далекое. Я не чувствовала ни страха, ни вины. Только огромную, всезаполняющую усталость и… тишину за ней. Тишину, в которой не было требований накормить, убрать, уступить.
На 2. утро я отключила телефон. Выйдя на улицу, купила себе круассан и кофе в бумажном стаканчике. Села на скамейку в сквере и просто сидела. Смотрела, как голуби клюют крошки, как бегают дети. Я не думала о завтраке для семи человек, о том, что нужно вынести мусор, который накопился за вечер. Я думала о том, теплый ли сегодня ветер. Я не решала, какую тушенку купить на щи. Я выбирала, пойти мне направо или налево. Это было пугающе и пьяняще. Я сняла рюкзак, который таскала на плечах годами, и теперь моя спина, непривычно прямая, просила согнуться обратно.
Я пробыла там три дня. Три дня тишины и одиночества, которые стали лекарством. На четвертый день, утром в среду, день, когда обычно «заскакивал» Слава, я включила телефон. Сотня пропущенных. Новые голосовые от Игоря, уже не злые, а потерянные: «Ладно… прости. Давай поговорим. Я… я поговорил с ними». Голос свекрови, сиплый от «переживаний»: «Доченька, мы, наверное, правда, немного переборщили. Давай мириться. Семья ведь дороже всего». Я удалила все сообщения, не дослушивая. Выбрала самое дорогое такси и поехала домой.
Я поднялась на свой этах и замерла у двери. Из-за нее доносился гул голосов, смех, звук телевизора. Они были там. В мое отсутствие они не просто пришли — они обосновались. Я глубоко вдохнула, вставила ключ в замок и резко повернула.
В коридоре стоял чужой чемодан. В воздухе висела смесь запахов — лука, пота, дешевого парфюма Кати. Я прошла в гостиную. Они сидели в тех же позах, что и три дня назад, только вместо плова на столе были разбросаны обертки от шоколада, пустые пачки чипсов, пивные бутылки. Мои цветы на подоконнике завяли. Игорь, в мяской домашней футболке, сидел в кресле и что-то сердито тыкал в ноутбук.
Первой меня заметила Катя.
— О! Сама-на-ма пожаловала! — протянула она, с вызовом закидывая ногу на ногу. — Гулянка закончилась?
Все головы повернулись ко мне. Лидия Ивановна поднялась с дивана, ее лицо изобразило то ли радость, то ли укор.
— Мариночка, мы уж думали…
— Выйдите все, — перебила я ее. Голос звучал тихо, но так, что его услышали даже дети.
— Что-что? — не понял Николай Петрович.
— Выйдите. Из моей квартиры. Все, кроме Игоря. Сейчас.
В комнате повисло ошарашенное молчание, которое через секунду взорвалось.
— Ты что, совсем крыша поехала?! — закричала Катя.
— Как ты смеешь нас выгонять?! — взревел свекор, багровея. — Игорь! Ты слышишь эту… эту неблагодарную?!
Игорь медленно поднял голову от ноутбука. Он выглядел измотанным, с темными кругами под глазами.
— Марина… Дай хоть объясниться…
— Объясняться не с кем и не за что, — сказала я, глядя только на него. — Я предупреждала. Теперь — выполняю. Или они уходят сейчас, добровольно. Или я звоню в полицию и сообщаю о нарушении права на неприкосновенность жилища. Ключи, которые у вас есть, украдены. У вас нет права здесь находиться.
— Какое еще право?! Я мать! Это мой сын! — Лидия Ивановна сделала шаг ко мне, ее палец дрожал в воздухе. — Мы столько для вас сделали! А ты…
— Вы сделали для Игоря. Вы съедали мой труд, мое время, мои нервы. Хватит. Игорь, — я перевела на него взгляд. — Решай. Сейчас. Или они, или я. Окончательно и бесповоротно.
Он смотрел на меня, и в его глазах метались искры паники, злости, беспомощности.
— Ты… ты не можешь ставить такие условия! Это мои родители!
— А это моя жизнь. И я больше не отдам ее на съедение. Выбирай.
Лидия Ивановна разрыдалась, упав на диван. «Да как же так! Да мы же родня!» Николай Петрович, побагровев еще больше, схватил свой пиджак. «Пошла вон из нашей семьи! Игорь, если ты сейчас не поставишь ее на место, ты мне не сын!» Слава что-то бормотал Кате, собирая разбросанные игрушки детей.
Игорь стоял, словно парализованный. Он смотрел то на рыдающую мать, то на меня, холодную и неподвижную у порога. Борьба на его лице была мучительной. Я видела, как ему хочется крикнуть мне, заткнуть мне рот, вернуть все как было, удобное, привычное, где он хороший сын, а я, безропотная жена. Но он также видел, что перед ним стоит уже другая женщина. Та, что может уйти и не вернуться. Не для угрозы, а по-настоящему.
— Пап, мам… — он сглотнул, голос сорвался. — Вам… вам лучше пока уйти.
— Что?! — закричали они в унисон.
— Я сказал — уйдите! — вдруг рявкнул Игорь так, что все вздрогнули. — Пожалуйста. Я… мне нужно поговорить с женой. Наедине.
Это было не победа. Это была первая, крошечная, выстраданная уступка. Но ее хватило. Последовали минуты гневных сборов, хлопанья дверьми, унизительных всхлипов. Я не двигалась, пока последний из них, Николай Петрович, швырнув мне в ноги «подарок», тот самый пучок лука,— не вышел, хлопнув наружной дверью так, что задрожали стекла.
В квартире воцарилась гулкая, вздыбленная тишина. Игорь стоял посередине комнаты, опустив голову. Он казался маленьким и сломленным. На столе перед ним лежала та самая, «пожарная» связка ключей.
— Они ушли, — прошептал он. — Доволен? Мама сказала, что я… что я предатель. Что я тебе продался.
Я не подошла, чтобы утешить. Я устала быть утешительницей.
— А что сказал твой отец, когда ты в восемнадцать отказался идти в его контору и поступил на инженера? — спросила я спокойно.
Он поднял на меня удивленные глаза.
— Причем тут это?
— Он назвал тебя предателем семейного дела. Но ты выбрал себя. И стал тем, кем стал. А сейчас ты просто снова выбираешь. Свою жизнь. Нашу жизнь. Или их одобрение.
Он долго молчал, глядя в пол.
— Они… они просто привыкли так. Они не хотели зла.
— Неважно, что они хотели. Важно, что они делали. И что ты позволял. Больше — не позволишь.
Он кивнул, неохотно, почти незаметно.
— И что теперь?
— Теперь, я сделала шаг вперед, но не к нему, а к столу, заваленному мусором, ты убираешь этот бардак. Весь. А я поеду в магазин. Куплю еды. На двоих. Только на двоих.
Я повернулась и пошла в спальню за сумкой. Когда вернулась, он все еще стоял на том же месте.
— Игорь?
— Да?
— Ключи. Отдай мне все запасные. Я их выброшу. А завтра вызовем мастера. Поставим новый замок. Наш. С двумя ключами.
Он медленно протянул мне связку. Пластик и металл были теплыми от его руки. Я взяла их, сунула в карман джинсов. Затем подошла к столу, взяла мусорный пакет и стала сгребать в него пустые обертки, бутылки, упаковки от еды, которую я не готовила. Движения были резкими, уверенными. С каждого движения осыпалась налипшая на меня годами пыль чужого присутствия.
Игорь, не говоря ни слова, подошел к раковине, закатал рукава и открыл кран.