Зима в том году обрушилась на северный край нежданно, зло и рано, словно решила отомстить людям за теплое, затяжное лето. Снег повалил еще в октябре, и к началу декабря тайга уже лежала под плотным, тяжелым саваном. Вековые ели, обычно гордые и прямые, теперь стояли, согнувшись в три погибели, придавленные белыми шапками к самой земле. Ветра не было, и от этого мороз казался еще свирепее — он не кусал, он сразу впивался в плоть сотнями ледяных игл.
В поселке Кедровый, затерянном, как иголка в стоге сена, среди миллионов гектаров бескрайних лесов, жизнь не просто замедлилась — она застыла, стала тягучей, как остывающая смола на стволе лиственницы. Люди лишний раз не выходили из изб. Дымы из печных труб поднимались строго вертикально, упираясь в прозрачное, звенящее от напряжения небо, которое к ночи наливалось густой, чернильной синевой.
Игнат любил это время. Тишина. Абсолютная, ватная, всепоглощающая. В ней было проще прятаться от того, что шумело у него в голове — от собственных мыслей и воспоминаний.
Ему было пятьдесят четыре. Крепкий, сбитый, словно вытесанный из мореного дуба, коренастый мужик. Борода его, когда-то иссиня-черная, теперь напоминала припорошенный снегом кустарник — седины в ней стало больше, чем черноты. Его руки, широкие, огрубевшие от топора и мороза, с въевшейся в кожу землей, помнили многое. Они помнили холодный металл геологического молотка, вибрацию буровой установки, дрожь азарта при виде жилы редкой породы. И помнили тяжесть грехов. Тех самых, что он теперь пытался замолить тихой, незаметной жизнью отшельника, помогая соседям и работая егерем на полставки.
Бывший геолог, начальник разведывательной партии, он знал эти края лучше, чем линии на собственной ладони. Он мог найти дорогу по мху, по излому ветки, по запаху ветра. Но это знание было густо замешано на страхе. Настоящем, нутряном страхе перед тем, что скрывается за зеленой стеной. Тайга не прощает гордыни. Он усвоил этот кровавый урок двадцать лет назад, когда, будучи молодым и горячим, решил, что человек — царь природы. Тайга быстро объяснила ему, что он — всего лишь букашка, которой дозволено ползать по ее шкуре, пока она спит. Теперь он был ее смиренным слугой, проводником для редких туристов-экстремалов, ищущих красоты, а не наживы.
Утро того дня началось привычно, по заведенному годами ритуалу. Подъем в пять, молитва перед старым, темным образом в углу, растопка печи. Потом — колка дров во дворе. Топор взлетал и опускался с методичным стуком, раскалывая березовые чурбаки с одного удара. Этот звук был сердцем его утра.
Но привычный ритм был нарушен.
Сначала Игнат почувствовал вибрацию — дрожь земли передалась через подошвы валенок. Потом пришел звук. Далекое, низкое урчание, похожее на рык проснувшегося шатуна, но слишком ровное, механическое, чужеродное для этого мира. Звук нарастал, заглушая скрип снега и стук топора. Птицы, сидевшие на заборе, сорвались и беззвучно ушли в сторону леса.
Через десять минут к его покосившимся воротам, вздымая вихри колючей снежной пыли, подкатил черный монстр. Огромный внедорожник, каких в этих краях отродясь не видели. Машина была подготовлена к апокалипсису: подвеска, задирающая кузов высоко над землей, усиленные силовые бамперы, способные валить небольшие деревья, «люстра» мощных прожекторов на крыше и огромные колеса с хищным, агрессивным протектором.
Среди посеревших от времени срубов и заборов эта глыба глянцевого металла и пластика казалась космическим кораблем пришельцев.
Игнат оперся на топорище, смахнул иней с усов и ждал. Он знал: ничего хорошего такие машины в их глушь не привозят.
Тяжелая дверь водителя распахнулась. На снег спрыгнул высокий, плечистый парень в дорогой камуфляжной куртке . На вид ему было лет тридцать. Лицо простое, широкое, с выражением скучающего превосходства и той особенной, туповатой уверенностью, какая бывает у людей, привыкших решать вопросы кулаками. Это был Лёха, по прозвищу «Штопор» — за прямолинейность и умение «ввинчиваться» в любые конфликты. Он обошел машину, брезгливо пнул сугроб и открыл заднюю пассажирскую дверь.
Оттуда вышел человек совсем другого склада.
Вадим Сергеевич. Даже здесь, в тайге, он выглядел так, словно только что вышел из офиса в «Москва-Сити», просто сменив пальто на элитную парку. Дорогой, с иголочки, походный костюм, идеально подобранная шапка из меха нерпы, гладко выбритое лицо. Но главным были глаза — цепкие, холодные, оценивающие. Он смотрел на поселок, на дом Игната, на самого хозяина не как гость, а как покупатель, прикидывающий, стоит ли этот лот своих денег или его проще снести.
— Ты Игнат? — спросил он, не здороваясь. Голос у него был сухой, надтреснутый, привыкший отдавать распоряжения и не слышать возражений.
— Допустим, — спокойно ответил Игнат, не меняя позы и не выпуская топора из рук. — А вы кто будете?
— Слышал о тебе. В районе говорят, ты лучший, — Вадим Сергеевич проигнорировал вопрос, прошел через калитку, по-хозяйски оглядывая двор. — Мне нужно в урочище Мёртвый Ручей.
Игнат почувствовал, как внутри все сжалось в тугой узел. Сердце пропустило удар. Мёртвый Ручей. Проклятое место. Урочище, которое даже звери обходили стороной, а старики крестились, лишь услышав это название. Гиблое место, где компасы сходили с ума, а люди пропадали без следа.
— Я туда не вожу, — отрезал Игнат, глядя прямо в глаза приезжему. — И вам не советую. Там нет ничего, кроме бурелома, гнуса летом и топких болот зимой.
Вадим усмехнулся уголком рта, доставая из кармана изящный серебряный портсигар. Щелкнула дорогая зажигалка.
— Я не спрашиваю совета, мужик. Я нанимаю. Плачу двойной тариф. Нет, тройной. Хочешь в долларах? В рублях? Золотом? Назови цену. У каждого есть цена.
— Деньги в тайге не греют, ими печь не растопишь, — покачал головой Игнат. — Уезжайте. Дорога назад пока чистая. К вечеру метель обещают, запереть может.
Лёха хмыкнул, поигрывая брелоком с ключами от машины, и шагнул вперед, нависая над Игнатом:
— Слышь, дед, тебе дело предлагают. Чё ломаешься, цену набиваешь? Сказано — надо, значит веди.
Вадим жестом, ленивым движением руки, остановил охранника. Он подошел к Игнату вплотную. От него пахло дорогим табаком и коньяком — запах чужого мира. В глазах Вадима блеснул недобрый, стальной огонек.
— А если я скажу, что знаю про девяносто третий год? — тихо, почти шепотом произнес он. — Про тот случай с заповедной зоной и партией кедра, ушедшей в Китай? И про «несчастный случай» на охоте с прокурором, когда лицензии на лося не было? Сроки давности там, конечно, спорные, но у меня есть друзья в Генеральной прокуратуре, которые очень любят ворошить старые, пыльные папки. Ты ведь здесь прячешься, Игнат? Тихо живешь, грехи замаливаешь. А я могу сделать так, что твоя тихая жизнь закончится в казенном доме, на шконке у параши. Выбирай.
Игнат замер. Прошлое, которое он так старательно хоронил под слоями снега и молитв, вдруг воскресло. Оно встало перед ним в образе этого лощеного горожанина. Он понял: Вадим не отступит. Это был человек-коллекционер, одержимый идеей обладания. Ему было все равно, что брать — редкую марку, картину Пикассо или чужую судьбу. Если он чего-то хотел, он это получал.
— Хорошо, — глухо сказал Игнат, опуская глаза. — Я проведу вас. Но запомните: я предупреждал. Тайга не любит, когда ее берут за горло.
— Вот и славно, — улыбнулся Вадим, мгновенно теряя интерес к собеседнику и стряхивая пепел на чистый снег. — Выезжаем через час. Собирайся.
Игнат пошел в дом. Он не стал брать карабин. В том месте, куда они шли, пули были бесполезны. Против того, что жило на Мёртвом Ручье, свинец не работал. Вместо оружия он достал из старого, кованого сундука маленький, потемневший от времени берестяной оберег на кожаном шнурке — подарок деда-шамана. Простая вещь, сплетенная с заговором, пахнущая дымом, травами и верой. Он надел его на шею, спрятав под колючий шерстяной свитер.
Внедорожник ревел, прокладывая путь через девственный снег старой лесовозной дороги. Внутри было тепло, пахло дорогой кожей и одеколоном. Лёха вел машину уверенно, даже агрессивно, вдавливая педаль газа, словно бросал вызов лесу. Вадим сидел сзади, включив ноутбук и изучая какие-то карты и графики. Игнат устроился на переднем сиденье, молча указывая повороты кивком головы.
Чем дальше они углублялись в лес, тем мрачнее становился пейзаж. Веселые березки исчезли, уступив место мрачным, насупленным елям. Деревья смыкались над узкой просекой, образуя темный, бесконечный тоннель. Солнце, еще недавно яркое, скрылось за плотной, свинцовой пеленой облаков. Свет стал плоским, серым, лишающим предметы теней и объема. Казалось, они въезжают в черно-белое кино.
— Жутковато тут у вас, — заметил Лёха, пытаясь разбить тишину. Он включил музыку погромче — тяжелый рок ударил по барабанным перепонкам. — Глушь. Ни вышек сотовой связи, ни заправок. Как вы тут живете?
— Выключи, — попросил Игнат, не оборачиваясь. — Тайга шум не любит. Не надо ее дразнить.
— Да ладно тебе, дед, — отмахнулся водитель, прибавляя басы. — Мы в танке. Нам все равно. У нас спутниковый телефон, GPS, лебедка. Прорвемся.
Вадим оторвался от экрана:
— Лёша, сделай тише. Не раздражай проводника. Нам нужно его чутье, а не твои музыкальные вкусы.
Они ехали уже четыре часа. Природа вокруг менялась. Деревья стали корявыми, сухими, словно из них кто-то выпил все соки. Снег потерял искристую белизну, приобретя странный сероватый, мертвенный оттенок, будто был присыпан пеплом давно потухшего костра.
Вдруг Лёха резко ударил по тормозам. Машину повело, но шипы вгрызлись в лед.
На сухой, словно обугленной молнией лиственнице, прямо у дороги, на уровне глаз водителя, сидел огромный черный ворон. Птица была неестественно крупной. Она не улетела при виде ревущей машины, не испугалась визга тормозов. Ворон лишь склонила голову набок, глядя на людей умным, блестящим, абсолютно черным глазом, в котором, казалось, отражалась бездна.
— О, мишень! — радостно воскликнул Лёха, расплываясь в хищной улыбке.
Прежде чем Игнат успел что-то сказать, прежде чем успел схватить его за руку, охранник опустил стекло. Ледяной воздух ворвался в салон. Лёха выхватил из наплечной кобуры пистолет и, почти не целясь, выстрелил.
Хлопок прозвучал оглушительно резко, кощунственно в этой вязкой тишине. Пуля сбила птицу с ветки. Ворон беззвучно, как тряпичная кукла, упал в снег, рассыпав черные перья. На белом снегу расплылось красное пятно.
— Попал! — захохотал Лёха, втягивая дымящийся ствол в салон. — С первого раза! Видал, шеф?
В салоне повисла тишина. Тяжелая, давящая.
Лицо Игната потемнело, стало серым, как земля. Он медленно, очень медленно повернулся к водителю.
— Зря ты это, парень, — голос проводника звучал тяжело, глухо, как камнепад в горах. — Ой, зря... Здесь у каждого глаза есть Хозяин. Ворон — это не просто птица. Это вестник. Глаза Леса. Ты сейчас не птицу убил. Ты дверь беде открыл. Настежь.
— Да брось ты эти бабкины сказки, — фыркнул Лёха, поднимая стекло, но улыбка сползла с его лица. — Птица и птица. Меньше каркать будет. Развелось тут...
Вадим промолчал, но Игнат заметил в зеркало заднего вида, как тот нервно поправил воротник куртки и захлопнул крышку ноутбука. Воздух в машине стал тяжелым, душным, словно кислород выкачали.
Они двинулись дальше, но поездка перестала быть гладкой. Мотор начал чихать, работать с перебоями, словно задыхался. Электроника в салоне мигала, лампочки то вспыхивали, то гасли. Навигатор, который до этого уверенно чертил маршрут, вдруг сошел с ума. Стрелка на экране начала бешено вращаться, а карта показывала, что они едут прямо по середине огромного, глубокого озера, хотя вокруг стоял густой, непролазный лес.
— Что за чертовщина? — Лёха нервно стукнул кулаком по приборной панели. — Глючит техника. Американские спутники, мать их...
— Это не техника, — тихо сказал Игнат, глядя в окно на сгущающиеся тени. — Мы пересекли черту. Урочище рядом. Здесь законы физики гнутся.
Сумерки сгустились мгновенно, без плавного перехода. Просто серый день рухнул в чернильную ночь, как будто кто-то выключил рубильник. Фары выхватывали из темноты странные силуэты деревьев, которые казались теперь скрюченными фигурами людей, застывших в немой мольбе.
— Дальше ехать нельзя, — твердо сказал Игнат. — Впереди овраги и марь. Заночуем здесь.
— В лесу? — недовольно, брезгливо спросил Вадим. — В машине спать неудобно, ноги затекают.
— Вон там, — Игнат указал рукой в непроглядную темноту. — Видите? Сруб.
Из плотного тумана, который начал подниматься от земли, словно призрак, выступило длинное, приземистое бревенчатое строение. Это был старый барак — может быть, времен ГУЛАГа, может, еще царских старателей. Он выглядел заброшенным уже сто лет, бревна почернели, но крыша чудом была цела, а стены стояли крепко, вросшие в землю по самые окна.
Внутри барака было сухо, пыльно и промозгло холодно. Свет мощных тактических фонарей разгонял вековую тьму, выхватывая грубые, сгнившие нары вдоль стен и остатки кирпичной печи по центру. Пахло плесенью, мышами и застарелым страхом. Лёха, ворча и чертыхаясь, притащил из машины газовую горелку, спальные мешки и ящик с провизией.
Когда они уселись вокруг синего пламени горелки, согревая руки над огнем, Вадим наконец решил раскрыть карты. Он достал из металлического тубуса старую, пожелтевшую, ломкую карту, испещренную карандашными пометками и формулами.
— Я ищу не золото, Игнат, — сказал он, аккуратно разглаживая бумагу на колене. В его глазах загорелся тот самый фанатичный, нездоровый блеск, который пугал больше, чем темнота снаружи. — Пятьдесят два года назад, по сводкам КГБ, здесь упал объект. Метеорит. Местные эвенки называли его «Звездный камень» или «Сердце Неба».
— Слышал я эти байки, — кивнул Игнат, грея руки о кружку с крепким чаем. — Говорили, камень тот проклят. Кто его находил, тот рассудком трогался или пропадал. Шаманы там столбы ставили, запрещали ходить.
— Не пропадал, а переходил на другой уровень! — возбужденно, почти крича, перебил Вадим. — Ты темный человек, Игнат. Легенды гласят, что этот метеорит меняет структуру реальности. Искривляет пространство и время. Он дает власть над временем и удачей. Это уникальный артефакт, источник чистой энергии! Я потратил десять лет жизни и миллионы долларов, чтобы вычислить точную траекторию падения. Архивы, спутники, подкуп военных... Он здесь, в кратере, всего в паре километров отсюда. Завтра я возьму его.
— Камни не дают власти, — тихо ответил Игнат, глядя в огонь. — Власть дает только чистая совесть. А такой камень может только на дно утянуть. Тяжелый он. Душу давит.
— Философия неудачника, — пренебрежительно отмахнулся Вадим. — Ты всю жизнь гнил в этом лесу, а я строил империю. Завтра мы его заберем, и я стану богом.
Ночь опустилась на барак тяжелым, удушливым покрывалом. Снаружи не было слышно ни ветра, ни скрипа деревьев. Абсолютная тишина. Но Игнат не спал. Он лежал с открытыми глазами, сжимая в руке оберег, и слушал.
Ему казалось, что под полом барака течет вода. Журчит, перекатывается по камням, смеется. Но до ближайшей реки было десять километров. Звук был навязчивым, ласковым, гипнотическим. Он звал.
Вдруг Лёха зашевелился в своем спальнике. Он сел, озираясь мутным, расфокусированным взглядом.
— Пойду... до ветру... — пробормотал он не своим голосом.
— Возьми фонарь и далеко не отходи, от крыльца ни на шаг! — резко предупредил Игнат, приподнимаясь.
Лёха вышел, хлопнув тяжелой дверью. Прошло пять минут, десять. Тишина. Игнат почувствовал, как холод ползет по спине. Он уже собирался будить Вадима и идти следом, когда дверь с грохотом распахнулась.
Охранник ввалился внутрь, споткнувшись о порог.
Он был бледен как полотно, даже в свете горелки было видно, что крови в лице нет. Глаза расширены от ужаса, зрачки во весь глаз, руки тряслись так, что он не мог застегнуть куртку.
— Ты чего? — спросил Вадим, проснувшись и хватаясь за кобуру. — Волки?
— Там... там девка... — зашептал Лёха, стуча зубами, срываясь на визг. — В воде... Прямо у крыльца... Голая купается... Пар идет... Зовет меня... «Лёшенька, иди ко мне, вода теплая, сладкая...»
— Какая девка? Какая вода? — разозлился Вадим. — Ты идиот? На улице минус тридцать пять! Ты пил из фляги?
— Нет воды... нет... — Лёха забился в самый дальний угол, обхватив голову руками и раскачиваясь. — Но я видел... Она красивая... Волосы зеленые, как тина... Глаза горят... Она хотела меня утащить...
Игнат перекрестился. Он знал, что это. Морок. Лес начал играть с ними. Тайга прощупывала их на прочность, искала слабые места в рассудке.
— Спите, — твердо сказал он, подбрасывая дров в печку, хотя знал, что тепло не поможет. — Не слушайте ничего. Не смотрите в окна. До рассвета из дома ни ногой, даже если сам Господь Бог позовет.
Остаток ночи прошел в липком, тревожном забытьи. Стены барака, казалось, дышали. Снаружи кто-то ходил, поскрипывая снегом, вздыхал у самой двери. Игнат сжимал в руке бересту и шептал старые слова, которым его учила бабушка. Он чувствовал, как Тьма давит на стены, пытаясь найти щель, чтобы просочиться внутрь.
Утро не принесло облегчения, оно принесло новый шок. Серый, безрадостный рассвет осветил двор. Когда они вышли наружу, джип стоял перекошенный, как подбитый зверь.
Все четыре огромных колеса были изодраны в лохмотья. Но это были не порезы от ножа. Толстая, армированная резина была вырвана кусками, словно ее грызли. А на металле дисков и крыльях виднелись глубокие, параллельные борозды. Словно по машине прошлась когтями чудовищная кошка размером с трактор.
— Кто это сделал?! — заорал Вадим, в бешенстве пиная спущенное колесо. — Медведь? Кто?! Я найду и уничтожу!
— Медведи спят, — покачал головой Игнат, внимательно осматривая следы. Вокруг машины снег был девственно чист. Ничьих следов, кроме их собственных, вчерашних. Зверь прошел по воздуху? — Это не зверь, Вадим Сергеевич.
Лёха сидел прямо на снегу у колеса и бессмысленно смотрел в одну точку. Он был совершенно, абсолютно деморализован. Боец спецназа превратился в испуганного ребенка.
— Идем пешком, — скомандовал Вадим, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Его лицо перекосило от ярости, но отступать он не собирался. Жажда обладания камнем гнала его вперед сильнее страха. — Тут недалеко. Возьмем инструменты, рюкзаки и пойдем. Лёха, вставай! Не будь тряпкой!
Они шли через бурелом. Лес становился все гуще, злее и страннее. Деревья переплетались ветвями, создавая непроходимые заслоны, которые приходилось рубить мачете. Игнат заметил, что компас крутится волчком, не останавливаясь ни на секунду. Магнитное поле здесь было скручено в узел.
Наконец, лес расступился. Перед ними открылась огромная, идеально круглая поляна. В центре чернела воронка. Снег вокруг нее растаял, обнажив черную, выжженную, спекшуюся в стекло землю. В центре воронки лежал Камень.
Он был размером с человеческую голову, угольно-черный, но с прожилками, которые пульсировали слабым, болезненным фиолетовым светом. Казалось, это сердце больного великана. От него исходила низкочастотная вибрация, которую можно было почувствовать зубами — они начали ныть.
— Вот он... — прошептал Вадим. Вся его усталость, весь страх исчезли. Осталась только алчность. Он бросился к кратеру, забыв об осторожности, спотыкаясь и падая.
— Не трогай! — крикнул Игнат. — Не смей!
Но Вадим уже был там. Он достал геологический молоток. С фанатичным восторгом, с безумной улыбкой он ударил по камню. Звон разнесся по лесу, как удар похоронного колокола. От метеорита откололся небольшой кусок. Вадим схватил его голой рукой, несмотря на то, что камень шипел, обжигая кожу, и дико, страшно захохотал.
И в этот момент мир изменился.
Небо, и без того серое, стало грязно-фиолетовым. Ветер стих полностью — воздух стал плотным, как желе. Снег перестал падать, зависнув в воздухе крошечными кристаллами. Время остановилось.
— Уходим! — крикнул Игнат, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом от статического электричества. — Быстро! Бежим!
Они побежали назад, по своим следам. Бежали долго, задыхаясь, разрывая легкие ледяным воздухом. Лёха отставал, спотыкаясь на ровном месте, бормоча что-то бессвязное. Вадим прижимал к груди осколок камня, как мать прижимает младенца.
Через час изматывающего бега они выскочили на поляну. И замерли.
Перед ними снова была та же самая воронка. Тот же пульсирующий камень. Те же следы.
— Мы заблудились? — спросил Вадим, тяжело дыша, с ужасом глядя на кратер. — Ты куда нас ведешь, Сусанин?!
— Мы шли по своим следам, — Игнат был бледен, пот заливал глаза. — Мы ходим по кругу. Лес закрылся.
Они попробовали снова. И снова. Каждый раз, меняя направление, уходя на север, на юг, на запад — они неизменно, с маниакальной точностью выходили к кратеру. Тайга стала бесконечной ловушкой, лабиринтом без выхода, центром которого был проклятый камень.
Стало невыносимо холодно, но холод этот шел не снаружи, а изнутри, из души.
С Лёхой начало твориться страшное. Он упал в сугроб и начал смеяться.
— Золото... — бормотал он, загребая горстями серый, грязный снег. — Смотрите, сколько золота! Я богат! Я теперь царь!
Он начал набивать рот снегом, жуя его с блаженной улыбкой, уверенный, что ест золотой песок, ломая зубы о льдинки.
Вадим тоже терял рассудок. Страх смерти разрушил его циничную броню, обнажив жалкую сущность. Он начал доставать из карманов деньги — толстые пачки долларов, пятитысячные купюры.
— Возьмите! — кричал он в пустоту леса, швыряя деньги в воздух. — Я все отдам! Часы! Вот, швейцарские, турбийон, платина! Полмиллиона стоят! Возьмите! Выпустите меня! Я заплачу!
Ветер подхватывал купюры и кружил их вместе с колючим снегом, превращая богатство в мусор. Лес молчал, равнодушно взирая на это безумие.
Игнат стоял, опираясь на ствол мертвой ели. Он понимал: это конец. Хозяйка Ручья, древняя сила этих мест, требует плату. Плату за вторжение, за жадность, за убитого вестника-ворона, за осквернение тишины. Она не возьмет доллары. Ей нужна жизнь. Ей нужна душа.
Он посмотрел на Вадима, который ползал на коленях, пытаясь собрать рассыпанные купюры, а потом снова разбрасывал их в истерике. Посмотрел на Лёху, который уже почти не шевелился, замерзая с кровавой пеной на губах и улыбкой идиота.
Эти люди были грешны. Вадим был алчен, жесток и пуст внутри. Лёха был глуп и агрессивен. По человеческим законам, они заслужили свою участь. Игнат мог бы просто отойти в сторону, закрыть глаза, сжать оберег и молиться о себе. У него был шанс. Его душа была чиста от корысти. Возможно, тайга отпустила бы его одного, своего «родственника».
Но Игнат вспомнил глаза Вадима, когда тот говорил о метеорите. Это были глаза глубоко несчастного человека, который пытается заполнить черную дыру внутри себя вещами, камнями, властью, потому что не знает, что такое любовь, покой и простое тепло. Игнат вспомнил себя молодого — такого же дерзкого, слепого и жестокого.
— Нет, — сказал он твердо в пустоту. — Не бывать этому. Не по-людски это.
Он шагнул к Вадиму.
— Отдай камень! — крикнул Игнат, перекрывая вой начинающейся бури.
— Не дам! — взвизгнул Вадим, прижимая осколок к груди, скаля зубы. — Он мой! Я купил его! Это моя сила!
Игнат, неожиданно ловко для своего возраста и комплекции, рванулся вперед. Он сбил Вадима с ног. Завязалась борьба в снегу. Вадим кусался, царапался, рычал как зверь, но старая геологическая закалка и сила рук, привыкших к топору, взяли свое. Игнат выкрутил руку коллекционера до хруста, и черный камень выпал в снег.
Игнат схватил его. Камень обжег ладонь холодом преисподней. Размахнувшись, он швырнул его обратно в воронку, к материнскому телу метеорита.
Как только осколок коснулся основного камня, воздух взорвался беззвучной вспышкой. Земля содрогнулась. Из воронки, из трещин в земле, начал подниматься густой, молочно-белый пар. Он клубился, сгущался, и вдруг начал принимать форму.
Гигантская Рысь, сотканная из тумана, снега, лунного света и звездной пыли, возвышалась над поляной. Она была размером с деревенский дом. Ее уши с кисточками касались верхушек елей. Глаза горели холодным, безжалостным янтарным огнем, просвечивая сквозь метель.
Вадим, увидев это, в ужасе пополз назад, нащупал пистолет, выпавший у Лёхи.
— Сдохни! — заорал он в животном ужасе и начал стрелять.
Бах! Бах! Бах!
Пули прошивали туманное тело насквозь, не причиняя вреда. Они рикошетили от сгустившегося воздуха, свистя над головами.
Рысь медленно, грациозно повернула голову к Вадиму. В ее взгляде не было злобы. Только бесконечное, ледяное равнодушие вечности к чему-то временному и ничтожному. Она прыгнула. Не на него, а сквозь него.
Вадим замер. Его лицо исказилось в немой гримасе. Волосы на глазах начали белеть, становясь цвета снега за секунду. Он открыл рот, чтобы закричать, но вместо человеческого крика из его горла вырвалось хриплое, отрывистое карканье. Голос убитого ворона. Он упал на снег, скрючившись в позе эмбриона, закрывая голову руками.
Рысь повернулась к Игнату. Она подошла к нему вплотную. Игнат чувствовал ледяное дыхание зверя на своем лице, запах озона и хвои. Он знал, что бежать бесполезно.
Он рухнул на колени, сорвал с шеи берестяной оберег и протянул его зверю на раскрытой ладони.
— Не за себя прошу! — крикнул он, глядя прямо в янтарные бездны глаз. — За них прошу! За души их грешные, заблудшие! Не ведают, что творят! Прости их, Хозяйка! Возьми мою силу, возьми мою жизнь, если надо, но их отпусти! Они люди, они слабые!
Это была его жертва. Добровольная. Осознанная. Он предлагал самое ценное, что у него было, в обмен на жизнь врагов. Это был акт абсолютного милосердия, который ломал законы тайги «зуб за зуб».
Рысь замерла. Она склонила огромную призрачную голову к маленькому кусочку бересты на ладони человека. Казалось, она принюхивается к запаху молитвы, дыма и человеческого тепла.
В ее глазах что-то дрогнуло. Янтарный свет стал мягче, теплее. Она медленно моргнула.
Зверь начал отступать. Контуры его тела стали расплываться, терять четкость. Рысь растворялась в метели, становясь просто снегом, просто ветром, просто тайгой.
Буран стих так же внезапно, как и начался. Небо просветлело. На востоке, над зубцами елей, занялась робкая, нежно-розовая полоска зари. Настоящей зари.
Игнат открыл глаза. Он лежал на снегу, но ему было тепло. Над ним шумели сосны — знакомый, родной, успокаивающий шум.
Он с трудом приподнялся. Они были на окраине его поселка, у самой кромки леса. Вдали лаяли собаки, вился уютный дымок из печей, пахло хлебом.
Вадим и Лёха лежали рядом. Они были живы, дышали, но были без сознания. Внедорожника не было.
Игнат с трудом встал. Тело ломило, как после тяжелой драки, каждая косточка ныла. Но на душе было удивительно легко и светло, словно с плеч свалился огромный, черный камень, который он тащил двадцать лет.
— Эй! — хрипло крикнул он, увидев соседа, идущего к колодцу с ведрами. — Михалыч! Помоги!
Прошло три дня. Игнат узнал, что их не было не одну ночь, а трое суток. Для поселка они пропали без вести.
Внедорожник Вадима полиция нашла через неделю с вертолета. Он стоял посреди топкого болота, за сотни километров от урочища Мёртвый Ручей. Как он туда попал — никто объяснить не мог. Машина была пуста. Но самое странное было не это. Салон элитного джипа зарос густым, изумрудным зеленым мхом изнутри. Руль, кожаные сиденья, приборная панель, экраны — все было покрыто толстым слоем растительности, будто машина простояла в болоте пятьдесят лет. Оружия, денег и снаряжения внутри не нашли.
Лёху отправили в город. Он замолчал. Навсегда. Агрессия и бравада ушли из него, сменившись пугающей, детской кротостью. Он часами мог сидеть и смотреть на воду в стакане, улыбаясь своим мыслям. Врачи говорили — необратимые изменения психики.
С Вадимом случилось иное. Богатый, влиятельный коллекционер, вершитель судеб, оказался в частной закрытой клинике. Рассудок покинул его окончательно. Он стал тихим, не буйным. Он целыми днями сидел на полу своей элитной палаты и лепил из хлебного мякиша шарики. Он складывал их в причудливые пирамидки, охранял их от санитаров и бормотал что-то о «звездных камнях» и вечности. Иногда, по ночам, он начинал громко каркать, пугая молоденьких медсестер.
А Игнат изменился. Страх перед тайгой ушел. Он понял главное: Лес не зол и не добр. Он просто справедлив. И милосердие — это единственная валюта, которая имеет там реальную ценность, выше золота и долларов.
Игнат больше не водил людей в лес за деньги. Он достал свои сбережения — «гробовые», продал кое-что из редкого старого геологического снаряжения и начал восстанавливать старую, разрушенную еще в революцию часовню на краю села. Он работал с утра до вечера, тесал бревна, крыл крышу осиновым лемехом, который серебрился на солнце.
Люди в поселке сначала крутили пальцем у виска, удивлялись, потом стали помогать. Кто доску принесет, кто гвозди, кто обед.
Однажды, когда Игнат крыл купол, к часовне подошла женщина. Это была Анна, новый фельдшер из соседнего района, приехавшая на вызов и оставшаяся в поселке. У нее были добрые глаза и грустная улыбка. Она долго смотрела, как работает Игнат, как ловко летает топор в его руках, и в ее взгляде появилось тепло.
— Красиво получается, Игнат Петрович, — сказала она тихо. — Светло.
— Для души стараюсь, Анечка, — улыбнулся он сверху, вытирая пот. — И для тех, кто заблудился. Чтобы дорогу домой нашли.
Этот поступок — спасение врагов своих ценой собственной жизни — действительно переписал судьбу Игната. Он перестал быть одиноким волком, бирюком. Вскоре Анна переехала к нему. В суровом мужском доме запахло пирогами с брусникой, сушеными травами и женскими духами. У Анны была маленькая дочка, которая быстро привязалась к «деду Игнату» и начала называть его папой.
Вечерами Игнат выходил на крыльцо своего крепкого дома. Он обнимал Анну за плечи, курил трубку и смотрел на темную, величественную стену тайги. Он слушал ее шум. Он знал, что однажды тайга может прийти за ним, ведь он часть ее. Но теперь он не боялся. На его груди, под чистой рубашкой, висел старый берестяной оберег, который спас не только его жизнь, но и его человечность.
А где-то там, в непролазной глуши, в урочище Мёртвый Ручей, в воронке, затянутой вечным льдом, пульсировал черный камень, храня свои тайны до скончания времен. Но тропа к нему заросла терновником, и вороны больше никогда не садились на сухие, мертвые лиственницы вдоль той проклятой дороги.