Он будил его в семь утра. Бреющий машинкой, которую тот ненавидел за её жужжание, похожее на злую осу. Одевал с тем особенным старанием, когда каждая пуговица это маленькая победа, а завязать шнурки на кроссовках все равно что собрать пазл вслепую. Потом бережно, как хрустальную вазу, пересаживал из кровати в инвалидное кресло. В восемь они уже выезжали из подъезда. «На работу», шутливо говорил он, глядя куда то поверх головы сына. И вез его в то странное место, которое все здесь называли просто «Центр».
Центр был похож на помесь поликлиники, детского сада и стерильного коворкинга. Тут было тепло и пахло кофе. Играла тихая, успокаивающая музыка. Его, тридцатичетырёхлетнего Сергея, снимали с инвалидного кресла и перекладывали на мягкий мат. «Ну как наш Сереженька сегодня? Выспался?» - ласково спрашивала медсестра Аня, а её голос был таким же сладким и ровным, как манная каша. Он не отвечал, не мог. Он смотрел в потолок, где крутился мобиль из звёзд и планет, оставшийся от прошлых, детских групп.
А его отец, оставляя в приёмной пачку чистых памперсов и сменную одежду, облегчённо выдыхал. Это был звук, который Сергей слышал каждый раз. Короткий, сдавленный, будто отец всё утро держал в лёгких камень, и только сейчас мог его выронить. И уходил. На свою работу. На восемь часов нормального человеческого общества, где не нужно было вслушиваться в каждый стон, где можно было просто быть человеком, а не круглосуточным санитаром.
В Центре всё было правильно. Кормили с ложечки протёртым супом, меняли подгузники, вовремя переворачивали, чтобы не было пролежней. Даже «развивали»: водили его безвольной рукой по синтезатору и включали мультфильмы. Разговаривали с ним. Социализация. Он лежал в одном зале с другими взрослыми «детьми». Сосед, Петя, периодически громко и бессвязно что-то выкрикивал. Девушка у окна всё время то громче, то тише мычала, как будто пыталась что-то рассказывать.
Социализация вырастала из мелочей. Из того, как Аня, меняя ему футболку, говорила: «А сейчас, Сережа, ручку в рукав, как у маленького». Из рисунков на стене ярких, простых, будто их рисовали пятилетки. Из расписания, где «тихий час» был в два часа дня. Здесь о нём заботились. Заботились как о вечном, большом ребёнке. Его мир сузился до распорядка приёма пищи и гигиенических процедур. Это было спасение для отца, глоток воздуха для семьи. Но что это было для него? Хотел ли он лежать беспомощно на мате и быть для Ани объектом для обработки? Где в этом расписании было место для его несформированных, но наверняка существовавших мыслей о своём достоинстве? Он был чист, накормлен, безопасен. И полностью, тотально лишён какой либо роли, кроме роли объекта ухода.
Это и есть одна из самых тихих и трагичных Околомедицинских историй. Когда система облегчения ложится на плечи семьи благодатным грузом, а на плечи самого человека эвтаназией личности. Хорошо ли это? Для родных да. Но хорошо ли для того, кто внутри? Это страшная дилемма, у которой, кажется, нет правильного ответа. Только ключ в замке по утрам и тот самый звук облегченного выдоха.
Где находится такой Центр, спросите вы? А нет его, такого идеального, увы. Это всего лишь мечты для многих и многих семей, которые вынуждены сами исполнять множество ролей, в том числе несвойственных и непосильных.