Знаете, иногда кажется, что всё уже придумано до нас. Вот «наука», вот «учёный» — понятные слова, с детства знакомые. Но если копнуть, начинается удивительная история. Оказывается, сами учёные и историки часто спорят: а можно ли вообще говорить о «научной революции»? Не анахронизм ли это?
Один историк, Стивен Шейпин, начал свою книгу про научную революцию с парадокса: «Никакой научной революции не было, и эта книга о ней». Звучит как шутка, но за этим стоит серьёзная проблема. Проблема языка. Мы смотрим на прошлое сквозь призму наших сегодняшних слов. А ведь слова — это не просто ярлыки. Они отражают целые миры смыслов. И когда мы говорим «наука» о XVII веке, мы совершаем маленькое насилие над реальностью. Возьмём слово «science». Оно происходит от латинского scientia — «знание». Но знанием в средние века считалось многое. Астрология была наукой. Богословие было наукой. В университетах изучали семь «свободных искусств» — грамматику, риторику, логику, арифметику, геометрию, музыку и астрономию. И всё это тоже называлось науками. Была сложная иерархия: богословы стояли над философами, философы — над математиками. Считалось, что математики должны доказывать то, что решили философы, например что все небесные движения — идеальные круги. Научная революция, если смотреть с этой стороны, была успешным бунтом математиков против власти философов. И бунтом всех их вместе — против власти богословов. Ньютон не просто так назвал свой труд «Математические начала натуральной философии». Это был вызов. Он, математик, вторгался на территорию философов и переосмыслял её на свой лад. Но как назвать это новое знание? Старые слова не подходили. «Натурфилософия»? Но это термин старого мира, он не подразумевает практического применения. А новая наука как раз хотела менять мир. «Естественные науки»? Это словосочетание уже бродило в умах, но было громоздким. Пробовали греческие корни: physics, physiology. Но беда — слово physician уже крепко заняли врачи. Получалась путаница.
В общем, язык отчаянно сопротивлялся. Людей, занимающихся новым знанием, называли кто как: naturalists, physiologists, virtuosi (это слово означало человека, увлечённого экспериментами). В Италии были scienziati, во Франции — savants, в Германии — Naturforscher.
И только в 1833 году англичанин Уильям Уэвелл, измученный, наверное, этой неразберихой, взял и склеил латинский корень scientia (знание) с греческим суффиксом -ist (деятель). Получилось scientist — «учёный». Реакция была бурной. Это считали варварством, лингвистическим уродством. Геолог Адам Седжвик написал на полях книги Уэвелла: «Лучше умереть от этого отсутствия, чем оскотинивать наш язык таким варварством». Даже Томас Гексли, знаменитый «бульдог Дарвина», в 1894 году говорил, что это слово «не более приятно, чем "электроказнь"». Почему так? Потому что это был гибрид латыни и греческого, что считалось дурным тоном в словообразовании. Слово microscopist (микроскопист), целиком греческое, никто не оспаривал. А тут — мешанина. Только португальский язык последовал за английским, создав cientista. Но важно понять: потребность в слове была давно. Не было только удобного и приличного слова. Уэвелл это слово придумал не потому, что явление возникло, а потому, что терпение лопнуло. То же самое со словом «научный» (scientific). Оно появилось в английском в 1637 году и поначалу означало просто «относящийся к знанию» или «доказательный». И лишь постепенно стало привязываться к новым методам. Так что когда кто-то говорит: «В XVII веке не было науки, потому что не было слова "учёный"», — это глубокая ошибка. Было явление. Были люди, которые им занимались — за деньги или из любви. Просто называли их иначе: виртуозы, натуралисты, физиологи.
И были среди них не только любители вроде Бойля или Дарвина. Были и профессионалы. Кеплер был придворным математиком императора. Галилей — профессором математики. Тихо Браге получал щедрое государственное финансирование на свои обсерватории. Роберт Гук получал жалованье от Королевского общества за проведение экспериментов. Кристофер Рен был профессором астрономии. Ньютон — профессором математики. Их профессиональной нишей была математика и её приложения: астрономия, навигация, картография, баллистика, архитектура. Они не были дилетантами. Они были новой породой людей знания, которая ещё не нашла своего изящного названия. Поэтому говорить о «научной революции» XVII века — не анахронизм. Это перевод. Мы берём их сложный, запутанный мир терминов — «физико-математико-экспериментальное знание» — и для удобства называем одним словом: наука. А их самих, этих виртуозов, натуралистов и математических философов, называем учёными. Слова приходят и уходят. Явления остаются. А великий переворот в понимании мира случился не тогда, когда придумали красивое слово, а тогда, когда люди начали смотреть на природу не как философы, а как математики с циркулем и телескопом в руках. И название для этого нашлось потом.