Городишко этот лет пятьдесят-семьдесят назад считался большой казачьей станицей. Но стоило железной дороге бросить рядом с ней свои вороненые рельсы, как станица приобрела статус города. В течение нескольких лет обнищавшие казаки возвели перрон, обнесенный кованными изогнутыми перилами, замостили его булыжником, а вслед за ним сложили и само здание вокзала — возведенное, как обычно, из темно-красного кирпича под крутой зеленой металлической крышей. Над большими круглыми часами, которые, впрочем, остановились ровно через месяц после того, как их повесили, появилась арочная надпись — «Сухие Камыши». Часовщика-еврея, настраивавшего эти часы, поймать не смогли — скрылся вовремя, христопродавец. А не то быть бы ему поротым: у казаков с этим запросто. Но в любом случае было красиво: вокзал, перрон, часы, надпись — сразу видно, город.
Ну, раз появился город, сразу же сверху был назначен и городничий — полковник кавалерии в отставке Василий Васильевич Полетаев-Груздь. Человек хоть и от кавалерии, но очень умен, образован, прекрасно музицировал на альте и виолончели и, говорят, даже пописывал что-то вроде Роберта Бернса, но на русский манер и на русском же языке. В течение полугода возвели ему прекрасный дом с лепниной, ажурными балкончиками, с прелестным мезонином под ломаной крышей. Вот туда-то он и въехал со своей женой Марией, годовалой дочерью и пятилетним сыном. Дела городские он не запускал, взяток, как ни странно, не брал, и как-то совсем незаметно городок похорошел. Главные улицы и площадь замостили брусчаткой, а на маленьких улочках и переулках появились прочные дощатые тротуары. На вокзальном перроне загорелись газовые фонари, а на северной окраине города выросла высокая пожарная каланча с командой пожарного расчета, приписанного к ней. Толку, правда, от этих пожарных было маловато: одноэтажные домишки местного населения, высушенные многолетними жаркими ветрами, дующими из соседних степей, в случае пожара сгорали молниеносно, задолго до приезда команды. Но зато какая у них была красивая форма! И как блестели их ярко начищенные медные каски!
Одним словом, Сухие Камыши постепенно превращались в уютный городок со своим микроклиматом, со своим высшим светом, со своими устоями. На берегу мелкого в этом месте Тобола стояла старинная трехглавая церковь с высокой колокольней — казачество народ обычно набожный, не жалеющий во имя веры последней копейки.
Старший сын Василия Васильевича, Владимир, резко отличался от своих сверстников — был тихим и вдумчивым. Несмотря на боевое прошлое отца, к религии относившегося довольно скептически (что ж поделаешь — кавалерия!), и все его попытки привить сыну какие-никакие мужские черты и любовь к армии, Володя каждую свободную минуту проводил за чтением Библии и долгими, не по-детски глубокими молитвами. От матери ему достались ярко-голубые глаза, светлые вьющиеся волосы и большие способности к рисованию. Полковник, обожающий жену, простился со своей мечтой увидеть наследника в седле под шашкой, махнул на сына рукой и даже выписал для него учителя рисования из Екатеринбурга. Казаки часто видели Володю на берегу реки, часами стоявшего возле мольберта с кистями в руках. Молча посмеиваясь и вращая пальцем у виска, они тем не менее его не обижали и даже иногда позировали юному художнику. А когда уже пятнадцатилетним юношей Володя отреставрировал некоторые фрески местного храма и заново расписал капитель библейскими сюжетами, авторитет его вырос неимоверно. А как же иначе? Не каждый город может похвастаться своим художником-иконописцем. Завидев его стройную, тонкую в кости фигуру, казаки еще издалека снимали свои картузы и лохматые папахи, приветствуя его с полным уважением, как равного, несмотря на то что многие из них носили на груди полный набор Георгиев.
Революционные веяния как-то обходили этот городок стороной. Где-то там, ближе к центру, страсти бурлили и кипели, а здесь, будто ничего и не изменилось: все так же казаки ходили в церковь, а местная богема каждое воскресенье прогуливалась по центральным улицам, щеголяя нарядами и французским, круто замешанным на местном прононсе.
Однажды осенью полковник вошел в комнату сына.
— Володя, мы с матерью считаем, что нам всем нужно уезжать за границу. Срочно, немедля. Я очень боюсь, что уже поздно, тянуть больше просто нельзя, и закрывать глаза на правду я не имею права. Они пришли надолго. Думаю, навсегда.
Владимир оторвался глазами от Библии, внимательно посмотрел на отца.
— Папа, чего вы боитесь? Город под вашим управлением вырос, расцвел. Вы же ничего плохого никому не сделали?
Старый полковник тяжело подошел к окну и, вглядываясь в наступившие лиловые сумерки, грустно сказал:
— Пойми, сынок, они никогда не простят нам нашего происхождения. Они просто не смогут этого сделать. Их кровь всегда будет напоминать даже самым лучшим из них, кто были мы и кто они.
Полковник помолчал, закурил длинную папиросу, а потом, прижавшись высоким лбом к прохладному стеклу, глухо произнес:
— Третьего дня большевики в Екатеринбурге расстреляли царя со всей его семьей. Да, он был жалкий монарх, подкаблучник и пьяница, но он был помазанник Божий… Я присягал царю и Отечеству. Царя больше нет, а Отечество без монарха — это уже не Отечество. Меня здесь больше ничего не держит. Я уже стар, чтобы выступить против них, а у твоей сестры, как ты знаешь, вялотекущая форма туберкулеза. Никаких эксцессов, здоровье ее не выдержит. Нужно ехать.
Владимир перекрестился, защелкнул украшенные эмалью застежки Библии и, глядя отцу в глаза, ответил:
— Я не поеду, папа. То, что Николая Второго убили, делает мое решение еще более твердым и бесповоротным. Я художник, папа, и я глубоко верующий. Бог меня поддержит. Но без России мне не быть.
— Хорошо, сынок. Я знаю, ты в меня, и решений своих не меняешь. Ближе к зиме мы сообщим наш новый адрес.
Полковник поспешил выйти — сын никогда не должен видеть его слез.
Ранней весной, когда снег еще всюду сверкал своей нетронутой белизной и только серебристые рельсы легким штрихом темнели на его фоне, к перрону подошел бронепоезд, весь разрисованный звездами и лозунгами. Густой пар окутал паровоз, сделав состав схожим с каким-то сказочным драконом — огнедышащим, железным и страшным. Длинный дребезжащий гудок прокатился над городком, и перрон постепенно заполнился любопытствующими казаками и просто обывателями. Чуть позже прибежали и бабы, надев на всякий случай свои самые нарядные платки и шали.
***
***
По металлической лестнице, прямо на маленькую клепаную башенку, из которой торчал ствол пулемета, поднялся невысокий юркий человечишка в кожаной куртке. Прижав к самому рту большую жестяную воронкообразную трубу, он громко закричал:
— Товарищи казаки! Солдаты и офицеры! Я, уполномоченный представитель Советской власти Иосиф Каргер, обращаюсь к вам за помощью! Белогвардейская гидра тянет свои клешни от самого Урала и до Дальнего Востока, пытаясь задушить молодую власть Советов! Красным частям необходимо подкрепление — свежее и хорошо обученное, коим и является казачество! Тяжелая обстановка не позволяет мне долго говорить перед вами, но знайте, что я имею громадные полномочия! Я предлагаю добровольцам из мужчин записаться в ряды доблестной Красной Армии! Добровольцы сразу же встанут на довольствие! Кто желает — пусть проходят к первому вагону, где штабной писарь оформит все надлежащим образом!
Вперед вышел подвыпивший, с огромными иссиня-черными усами казак в небрежно наброшенном на плечи каракулевом полушубке.
— Слушай, милый, а ты часом не из жидов? А то, может, пока твой паровоз отдыхает, ты нам часы-то наши отремонтируешь? А что касается белых там либо красных, так нам вы без разницы. Вы хоть глотку друг дружке перегрызите — нам-то что? У нас своих делов немало, да и многие из нас уже в германскую навоевались. Сам понимать должен. Так что нечего лишний раз хайло разевать!
Толпа согласна загомонила, зашевелилась.
Тот, что в кожанке, достал револьвер и, быстро прицелившись, выстрелил три раза прямо в часы, так долго украшавшие городской вокзал. Жалобно звякнув, осколки стекла посыпались прямо на головы собравшихся, а витые червленые стрелки соединились и повисли вертикально вниз.
— Что ж ты, Иудина головешка, делаешь! Зачем красоту погубил! — закричали в толпе. — Сейчас мы тебя в козлы да выпорем как суку последнюю!
Пышноусый казак потянулся к нагайке, висевшей у него на ремне. Толпа, сдерживаемая перилами, разволновалась.
Оратор в кожанке с силой ударил каблуком сапога по броне бронепоезда и выкрикнул с надрывом и злобой:
— Коси их, Вася, контру казачью!
И в тот же миг пулемет, торчащий из башенки, словно ожил — задергался, закашлял, плюя дымом и огнем. Толпа на перроне рванула в разные стороны, но у высоких вокзальных дверей замешкалась. Образовался затор.
А пулемет все стрелял и стрелял, почти в упор.
Через несколько минут все было закончено. Тишина обрушилась на перрон внезапно, отчего-то она казалась даже более громкой, чем пулеметная очередь.
Человечишка спустился по лестнице с броневика и, вытирая руки несвежим носовым платком, громко крикнул:
— Семенов! Из вагона со своей командой — добить и убрать! Остальным — выходить, строиться вдоль вагонов. Квартироваться здесь будем, в городе.
А в это самое время ничего не знающий о последних событиях Владимир поднимался из церковного подвала. С тех пор как местный священник умер от старости, а нового пока не прислали, ему приходилось совмещать сразу несколько должностей. Иногда Владимир даже вел церковную службу, читал проповеди, и хотя священного сана не имел, прихожан в эти дни было особенно много. Читал он хорошо, громко и внятно. Местами голос его дрожал, словно в каком-то благоговейном экстазе, тогда верующие крестились особенно рьяно, вставали на колени и иной раз даже плакали.
Выйдя из церковного полумрака на улицу, Владимир даже зажмурился на миг — настолько ярким и радостным было это весеннее солнце. И, наверное, поэтому он не заметил, как по тропинке от города к церкви шли три человека: тот самый, в кожаном реглане, и два красноармейца в серых длинных шинелях. Шли уверенно, по-хозяйски.
Заперев прочную металлическую дверь на замок, Владимир, перекрестившись, повернулся и только сейчас заметил подошедших.
— Откройте дверь, — начальственно приказал Каргер, недвусмысленно расстегивая деревянную кобуру маузера.
— Кто вы? И по какому праву вы можете что-либо приказывать мне?
— Я командир бронепоезда «Смерть буржуям», комиссар Иосиф Каргер. А вот вы кто? — менторским голосом осведомился комиссар.
— Владимир Васильевич Полетаев-Груздь, художник и церковный староста на добровольных началах. Что вы хотели?
Каргер рассмеялся:
— Полетаев-Груздь, говоришь? Художник? Да с такой фамилией тебя без разговора можно к стенке ставить, как явную контру. Попович, небось? А нужно нам осмотреть церковь на предмет переделки ее в мастерские по обслуживанию бронепоезда, а также для изъятия всех ценностей, украденных у народа служителями чуждого обновленному пролетариату культа. Все ценности, естественно, будут безвозмездно переданы в фонд борьбы с белогвардейской сволочью.
Владимир побелел лицом, выпрямился и, четко выговаривая каждую букву, сказал:
— Во-первых, не попович. Отец мой — полковник, кавалерист Василий Васильевич Полетаев-Груздь, своей кровью прославивший русское оружие еще в то время, когда вас, господин Каргер, пожалуй, и на свете-то не было. Во-вторых, ни о какой переделке храма под мастерские не может быть и речи. Церковь середины восемнадцатого века, со своеобразными куполами. Подобных церквей в России по пальцам пересчитать можно. А в-третьих, я как художник категорически заявляю вам, что ценностей, которые могли бы заинтересовать новую власть, в церкви попросту нет. Оклады на иконах совершенно простые, вся утварь только позолоченная, денег в церковной кассе давно уже нет. Священник третий год как умер, службы идут редко.
— Да что вы его слушаете, товарищ Каргер! — вмешался один из сопровождающих, высморкался при помощи пальцев и, вытерев их полой шинели, продолжил: — И так видно — контрик недобитый! Сученок из дворян.
— Товарищ Федор, — с показной строгостью прервал его комиссар, — зачем вы так? Молодой человек все понимает. Он сам добровольно впустит нас в церковь и, мало того что впустит, еще и покажет, что здесь у них самое ценное. Художник все-таки…
При этом губы его презрительно искривились, а ноздри нервно дернулись, как бывает у людей, пристрастившихся к кокаину.
— Открывайте!
Владимир рассмеялся, отрицательно покачал головой и, обогнув большевиков, шагнул на тропу, ведущую в город.
— Стой, сука! — заорал ему в спину Федор и со всего размаха ударил юношу по голове кованым прикладом трехлинейки.
Владимир ничком упал на хрустнувший под его телом снег, а эти трое, словно взбесившись, начали избивать его сапогами и прикладами. Володя неумело прикрывался от жестоких ударов. Из его горла вместе с кровью вырывались только стоны да одна-единственная фраза, которую он повторял раз за разом, с трудом шевеля распоротыми об обломки зубов губами:
— Ключ от церкви я вам не отдам!
Складывалось ощущение, что фраза эта все больше и больше возбуждала большевиков. Удары сыпались все чаще, по большей части они приходились по Володиному уже ничем не прикрываемому лицу.
Раскрасневшийся комиссар выхватил свой огромный маузер и двумя выстрелами в поломанную грудь Владимира прекратил избиение. Вспугнутая звуками выстрелов стая ворон поднялась с церковных куполов и крестов, с криком сделала большой круг и улетела куда-то прочь. Над Сухими Камышами опускался ранний прозрачный вечер.
Автор: Господин Борисов
Источник: https://litclubbs.ru/articles/71856-suhie-kamyshi.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: