Знаете, иногда самые привычные нам понятия оказываются совсем не такими древними. Вот, например, «научная революция». Мы все примерно представляем, о чём речь: Галилей, Ньютон, телескопы, законы физики... Кажется, что так говорили всегда. Но это не так.
Всё началось, можно сказать, совсем недавно. В 1948 году. В Кембридже. Там, где Ньютон когда-то писал свои «Начала», а в 1932-м Резерфорд впервые расщепил атомное ядро. Читал лекцию историк Герберт Баттерфилд. Это было только второе подобное чтение в истории университета. Он говорил о чём-то, что назвал «научной революцией». И ему казалось, что история науки может стать мостом между «физиками» и «лириками», между учёными и гуманитариями. Объединить то, что уже начало расползаться. Но мост не построился. Всего через десять лет, в 1959-м, другой кембриджец, учёный и писатель Чарльз Сноу, с горечью констатировал: два лагеря уже почти не разговаривают друг с другом. Его знаменитая лекция так и называлась — «Две культуры». Под «научной революцией» он понимал уже не ньютоновскую физику, а революцию атомную, революцию Резерфорда, которая привела к бомбе. Получалась путаница. Какая революция? Одна или две? А может, их много? Баттерфилд, как считается, взял этот термин у Александра Койре — блестящего историка науки, человека с удивительной судьбой: русский еврей, сидевший в царской тюрьме, воевавший за Францию, участник Сопротивления. Койре в 1935 году писал о революции именно XVII века, от Галилея до Ньютона. Для него и Баттерфилда эталоном науки была физика — сначала ньютоновская, потом эйнштейновская. Они ещё не знали, что скоро в один ряд с физикой встанет биология с открытием ДНК. Медицинская революция с пенициллином только-только начиналась. Но вот что интересно. Баттерфилд в своей книге «Истоки современной науки» (1949) в первый раз осторожно называет её «так называемой научной революцией». Словно оправдывается. Словно термин уже витает в воздухе, но он сам не совсем уверен, откуда он взялся. И здесь начинается детективная история. Оказывается, скорее всего, не у Койре он его подхватил. А у другого человека — Гарольда Ласки, известного социалиста и интеллектуала. У того в книге 1936 года о европейском либерализме этот термин уже мелькал. Ласки, как марксисту, слово «революция» было очень близко. А это значит важную вещь: «научная революция» — это не ярлык, который повесили на события современники. Это конструкция, придуманная задним числом, уже в XX веке. Люди оглянулись на триста лет назад и увидели нечто грандиозное, что можно назвать этим словом. Так же, кстати, случилось и с «промышленной революцией». Никто в XVIII веке не кричал: «Ура, мы в разгаре промышленной революции!» Это осознали позже. И сразу начались споры. А была ли она вообще, эта революция? Может, это просто плавное развитие средневековой науки? А если была, то сколько их было — одна, две, а может, с десяток? Коперниканская, ньютоновская, дарвиновская, квантовая... Каждая со своими героями. И тут самое главное. Эти споры часто происходят оттого, что люди вкладывают в слово «революция» разный смысл. Есть революция как Французская — с баррикадами, началом и концом, которая всех перевернула. Есть революция как промышленная — медленная, растянутая, которая где-то началась раньше, где-то позже, но в итоге изменила мир. А есть революция как коперниканская — переворот в умах, смена одной фундаментальной идеи на другую. Земля вертится вокруг Солнца, а не наоборот. Так вот, когда Баттерфилд говорил о научной революции, он имел в виду не быстрый переворот, а именно долгий, сложный, непредсказуемый процесс. Такой, в котором участники — Бэкон, Декарт, Галилей — хотели изменить мир знаний, но даже представить не могли, к чему это в итоге приведёт. Они не планировали того Ньютона, который появится после них. Так же как изобретатели первых паровых машин не планировали железных дорог, опутавших весь мир. Это революция с неожиданными последствиями. Та, которую нельзя было спланировать. И в этом её суть. Баттерфилду позже даже предъявляли претензии. Мол, он сам когда-то ругал историков за «виговский» подход — когда смотрят на прошлое с высоты сегодняшнего дня, хвалят тех, кто, как нам кажется, вёл к прогрессу, и осуждают остальных. А сам написал книгу об «истоках» современной науки, тем самым как бы признавая, что наше сегодня — это и есть вершина, к которой всё и шло. Но упрёк, пожалуй, не совсем справедливый. Чтобы понять наш мир, мир технологий, медицины и атомной энергии, нам необходимо знать, откуда всё это растёт. Где тот перелом, после которого всё пошло по-другому.
И этот перелом — не мгновенная вспышка, а долгий, мучительный, прекрасный рассвет. Который мы, оглядываясь, и назвали Научной Революцией. С больших букв. Потому что другого слова для такого масштаба перемен просто не подобрать.