В тот миг, когда холодные пальцы врача коснулись её тела, Елена замерла. Сердце заколотилось, как барабан, в тишине барака концлагеря. Двадцать семь лет спустя та же женщина, только теперь в белом халате кремлёвской больницы, с уверенной улыбкой элиты. Лицо постарело, но глаза… Эти стальные глаза, которые отбирали жизни, как спелые яблоки с дерева. Елена, жена высокопоставленного дипломата, только что вернувшаяся из Америки, почувствовала, как рушится мир.
Осмотр длился целую вечность. Она не закричала, не посмела. Но внутри бушевала буря. «Это она! Доктор смерти из сорок третьего!» Выскочив из кабинета, Елена побежала к мужу. Прошлое, похороненное в могилах Освенцима, ожило. На следующее утро в их новой московской квартире Елена, наконец ,решилась рассказать мужу всё — от ужасающего осмотра до кошмаров в концлагере.
Солнце едва пробивалось сквозь плотные шторы, окрашивая комнату в бледно-золотистый цвет. Квартира на Тверской с видом на Кремль казалась крепостью, символом их успеха после долгих лет, проведённых за океаном. Но для Елены она вдруг стала ловушкой. Она сидела за кухонным столом, сжимая в руках чашку с остывшим чаем. Руки дрожали.
— Виталий! — прошептала Елена, и её голос оборвался, как паутинка на ветру. — Вчера в кремлёвской больнице… Это врач. Доктор Ольга Сергеевна Кравцова. Я её узнала. Это она. Из сорок третьего года.
— Из Освенцима? — Виталий Петрович Соколов замер, опустив газету. Его глаза, привыкшие к интригам в посольстве и переговорам с американцами, сузились. Он отставил чашку, тихо, но решительно, как генерал, отдающий приказ. — Елена, милая, ты устала. Переезд, новая жизнь в Москве. А Освенцим? Это было двадцать семь лет назад. Ты тогда была ребёнком, тебе было всего шестнадцать. Может, тебе показалось? Лица меняются, война всех перековала.
Она вскочила, чашка опрокинулась. Чай растёкся лужей, тёмный, как восптоминания. Слёзы хлынули потоком, горячие, неудержимые.
— Нет, Виталий, нет! — крикнула она, хватая его за руку. — Эти глаза холодны, как сталь скальпеля. Она осматривала нас в бараке. Молоденькая ещё, в форме с черепом на рукаве. Отбирала: кого на опыты, кого в газовую камеру. Я чудом выжила. Как раз тогда прорвались советские танки. Руководство сбежало, а она… Она исчезла. А вчера… В белом халате лечит кремлёвских жён. Элиту! Как же так?
Виталий обнял её, чувствуя, как тело жены сотрясается от рыданий. Он сам прошёл фронт — от Сталинграда до Берлина. Потерял братьев, видел ад. Но это… Это било в самое сердце. Его Елена, хрупкая девушка с копной русых волос, которую он встретил в эвакуации под Москвой, пережила концлагерь.
— И теперь это чудовище в самом сердце СССР, среди элиты?
— Успокойся, родная, — прошептал он, гладя её по спине. Его голос стал твёрдым, как приказ на дипломатическом приёме. — Расскажи всё по порядку, с самого начала. Я разберусь.
Елена села и вытерла слёзы. Время словно повернуло вспять. Она говорила тихо, но слова падали в бездну, как камни.
— Это было в тысяча девятьсот сорок третьем году. Мне шестнадцать. Еврейская семья из Польши депортирована в Освенцим. В бараке — сплошной смрад, стоны, голод. Полуголые женщины стоят в шеренге. И эта врач — молодая, лет двадцать пять, с аккуратным пучком на голове, в нацистской форме. «Ольга, так её звали», — шептались узницы. «Не русская, нет. Скорее, украинка или прибалтка. Из тех, кого завербовали в СС за научный подход».
Она ходила вдоль шеренги, светила фонариком в глаза, щупала животы, зубы. «Эта здоровая, на опыты Менгеле», — говорила ровным голосом, без эмоций. Меня она осмотрела последней. «Слишком худая, бесполезно», — фыркнула. Но в глазах мелькнул интерес. Как у кошки перед мышью. Я думала, конец. Она уже потянулась за планшетом, чтобы сделать пометку. Вдруг сирены? Взрывы? Советские войска. Танки КВ ломали заборы, как спички. Хаос. ССцы бежали. Ольга исчезла в дыму, наверное, с документами. Нас освободили. Я выжила. Вернулась в Польшу, потом в СССР через Красный Крест. Встретила тебя. Но каждую ночь мне снятся кошмары.
Виталий слушал, бледнея. Он сжал кулаки. Он знал систему. Министерство иностранных дел. Но Кремлёвская больница… Гинекологическое отделение под её началом — только для элиты. Жён министров, маршалов, даже Брежнева, говорят, туда водили.
— Почему она здесь? — пробормотал он.
После войны многие нацисты прятались. Но в Кремле… Это же…
Елена кивнула, её глаза горели.
— Вчера она меня не узнала. Осматривала как обычно. «Аборт? Нет? Хорошо. Выпишу витамины». Холодно, профессионально. Но я… я чуть не закричала. Виталий, что делать? Она увидит заголовки в газетах. Нет, она ещё хуже — она из элиты. А я просто жена посла.
Виталий встал, прошёлся по комнате. Окна выходили на Красную площадь — символ мощи. Но внутри него кипела ярость фронтовика. Он вспомнил своих сослуживцев, выживших в аду. Один из них, Иван Степанович Громов, теперь генерал КГБ. Бывший разведчик, прошёл Освенцим как партизан. Должен знать.
— Я позвоню Громову, — твёрдо сказал Виталий. — Сегодня же. Расскажем, пусть проверят. Если правда, она сгниёт в подвале на Лубянке. Обещаю.
Елена прижалась к нему, но страх не ушёл. В её глазах мелькнула тень.
— А если Ольга вспомнит? А если она мстит?
День тянулся медленно. Виталий ушёл в министерство — дела не ждут. Елена осталась одна и бродила по квартире, как привидение, вспоминая подробности. Как Ольга в лагере смеялась над стонами женщин во время опытов. Стерилизация, инъекции, безумные опыты с гормонами. «Рейху нужно сильное потомство», — говорила она. А теперь лечит будущих матерей элиты? Ирония жгла, как кислота.
Вечером раздался звонок. Виталий вернулся поздно, с закрытым лицом.
— Громов ждёт нас завтра, — сказал он, целуя жену. — В его кабинете. Привези все детали. Фотографии из лагеря, если есть. Он обещает провести полную проверку.
Елена кивнула, но сон не шёл. Ночью ей приснился барак. Ольга с фонариком, а за ней тени освобождённых. Но в этот раз тени шептали: «Она жива. И сильнее, чем раньше».
Виталий тоже не спал. В кабинете министерства он уже шепнул коллегам: проверить Кравцову. Поползли слухи — тихо, как дым. Москва — город теней. А прошлое не умирает. Оно ждёт своего часа.
На следующий день они поехали в штаб-квартиру КГБ. Серое здание на Лубянке, где замирают сердца даже у генералов. Иван Степанович Громов встретил их в кабинете с портретом Дзержинского. Шрам на щеке — память о Берлине. Высокий, седой, но глаза как у волка.
— Виталий Петрович! Старый фронтовик. — Он обнял Елену. — Я слышал о вашем приезде из Вашингтона. Что случилось? Не из-за дипломатии же?
Виталий кивнул жене. Она заговорила снова — с подробностями. Громов слушал, не перебивая. Записывал. Курил «Беломор». Дым клубился, как воспоминания.
— Освенцим. Тысяча девятьсот сорок третий год. Ольга Сергеевна Кравцова, — повторил он медленно. — Врач СС. Отбор для опытов. Знакомо? После войны многие такие специалисты растворились. ФРГ, Южная Америка. Но в СССР? В Кремле? Хм…
Он нажал на кнопку. Вошёл молодой офицер с досье.
— Проверить по архивам НКВД: Освенцим, освобождение, ищите Кравцову. Фотографии, псевдонимы. Плюс — Кремлёвская больница. Биография этой дамы.
Елена затаила дыхание. Громов улыбнулся хищно.
— Если это правда, Елена Ивановна, она не уйдёт. Мы ловим их по всему миру. Наши в Хакштеттере уже взяли Айхмана. Это следующий.
Они ушли, но внутри всё кипело. Первая трещина в фасаде доктора Кравцовой дала о себе знать.
Тем временем в больнице Ольга Сергеевна сидела в кабинете. Ещё один осмотр — жена секретаря обкома. Рутина. Но вчерашняя пациентка чем-то зацепила её. Смутно. Как тень из прошлого. Она отогнала эту мысль. Прошлое — для слабаков. Она выжила, сменила имя, подделала документы с помощью своих связей. В тысяча девятьсот сорок пятом году, в Берлине, среди хаоса. Потом — в советскую зону, как жертва фашизма. Университет, диплом. Кремль принял — нужны были специалисты. Никто не копал глубоко. Но интуиция подсказывала: опасно.
А в КГБ оживились архивы. Офицер нашёл: фотография из-за свинцовой пластины. Молодая женщина в форме. Подпись: «Доктор Ольга Краузе, ассистентка Менгеле». Краузе? Похоже на Кравцову. И дата освобождения — двадцать седьмое июля тысяча девятьсот сорок четвёртого года. Советские войска.
Громов позвонил Виталию поздно вечером.
— Есть зацепка? — тихо спросил он. — Но это только начало.
На следующий день в кабинете Громова они узнали первые шокирующие подробности из досье Кравцовой. Вещи, от которых у Виталия потемнело в глазах. Лубянка дышала холодом, бетонные стены. Запах пыли и тайн. Генерал сидел за массивным столом, перед ним стопка пожелтевших папок, фотографий, машинописных листов. Дым от «Беломора» висел тяжёлым облаком, как призрак войны. Елена сжала руку мужа — пальцы были холодными и липкими от пота. Виталий, дипломат с железной волей, вдруг почувствовал тошноту. Это было не просто преступление. Это была паутина, опутавшая историю.
— Садитесь, товарищи! — буркнул Громов, выдвигая ящик. Голос его был похож на скрежет гусениц танка. — Архивы НКВД не спали всю ночь. Нашли. И это только вершина.
Он открыл первую папку. Фотография: молодая женщина в секонд-хенде, пучок волос, улыбка уверенная, почти нежная. Рядом подпись: «Ольга Краузе, доктор медицины. Ассистентка лаборатории доктора Йозефа Менгеле. Освенцим-Биркенау, тысяча девятьсот сорок второй — сорок четвёртый годы».
Елена ахнула.
— Она. Точно она. Только без формы.
Громов кивнул, перелистывая страницы.
— Родилась в тысяча девятьсот восемнадцатом году в Риге. Латышка. Отец — коллаборационист, во время Первой мировой войны служил у немцев. В тридцать седьмом окончила медицинский факультет в Тарту. Но началась война. Нацисты быстро завербовали её. «По духу — настоящая арийка», — писали в рекомендациях. «Восстановившийся специалист по гинекологии. Отбирала женщин для экспериментов: стерилизация кислотой, гормональные инъекции, искусственные выкидыши. Цель — очистить кровь». Менгеле хвалил её: точная, без сантиментов.
Виталий сглотнул.
— Эксперименты? Сколько жертв?
Громов горько усмехнулся.
— Тысячи. Только по её записям — двести сорок три процедуры за два месяца. Женщины от шестнадцати до сорока: «Подходят для науки Рейха».
После освобождения — хаос. Она сбежала с группой эсэсовцев через Польшу в Берлин. Там сменила имя — Кравцова. Подделала документы: якобы она польская узница, спасённая Красной армией. В тысяча девятьсот сорок пятом попала в советскую зону. Попала под амнистию для жертв фашизма.
Елена вскочила, её глаза наполнились слезами.
— Амнистия? За такие дела? Она же чудовище!
— Садитесь, Елена Ивановна, — мягко сказал Громов, но в его глазах читалась сталь. — Тогда был бардак. Миллионы перемещённых лиц, проверки поверхностные. Она выучила русский, восстановила диплом в Харькове. В тысяча девятьсот сорок седьмом — Москва, медицинский институт. К тысяча девятьсот пятидесятому — в Кремлёвской больнице. Карьера: от ординатора до заведующей гинекологическим отделением. Лечит членов Политбюро. Жён Хрущёва, Косыгина. Даже слухи: Брежневу помогла с секретными анализами.
Виталий побледнел.
— Кремлёвская элита — под её руководством? Это предательство.
Громов кивнул и достал вторую папку. Тоньше, но зловеще.
— А вот и шок. Не только Освенцим. После войны — связи. В тысяча девятьсот пятьдесят третьем, после смерти Сталина, она работала в секретной лаборатории под Москвой, в Министерстве здравоохранения, занималась исследованиями в области репродукции. Официально — для демографии. Но в наших архивах есть записи об инъекциях заключённым — женщинам из ГУЛАГа. Эксперименты по стерилизации. Пятьдесят семь случаев. Документы, подписанные ею — Кравцовой.
Елена закрыла лицо руками.
— В СССР? После всего?
— Да, — проворчал Громов. — Хрущёв разоблачил Сталина, но такие спецы остались полезны. Тихо. Никто не копал. А она — мастер маскировки. В тысяча девятьсот шестидесятом — награда: «Отличник здравоохранения». Орден Трудового Красного Знамени. Лечение элиты.
Виталий стукнул кулаком по столу — для него это редкость.
— Генерал! Арестовать. Сейчас!
Громов поднял руку.
— Не торопитесь. Есть ещё кое-что. Связи. Муж покойной — полковник КГБ. Умер в тысяча девятьсот шестьдесят пятом. Несчастный случай. Но слухи о её работе… Ревновал. А сейчас — любовник в ЦК, замсекретаря по кадрам. Плюс — дочь, замужем за майором ГРУ. Семья в элите.
В комнате повисла тишина. Елена шептала:
— Как она спит по ночам?
— Наверное, не спит, — ответил Громов. — Такие не спят. Но мы копаем глубже. Следующий шаг — слежка, прослушка. Её кабинет в больнице. Пациентки — жёны больших людей. Если она узнает о нас — будет скандал. Кремль содрогнётся.
Они вышли на улицу. Морозный воздух обжёг щёки. Москва бурлила: машины, люди в шапках-ушанках. Но для них мир сузился до одной женщины.
— Виталий, это конец? — спросила Елена, цепляясь за его руку.
— Нет, родная. Начало, — ответил он. Внутри всё кипело. Дипломат в нём уступал фронтовику.
Тем временем в кремлёвской больнице Ольга Сергеевна проводила осмотр. Пациентки — жёны маршала. Рутина. Но внутри тревога. Вчерашняя женщина Соколова — жена посла из США. Что-то в её взгляде… Смутно знакомое, как из бункера в Берлине. Она вышла в ординаторскую. Коллега, молодой врач, болтал:
— Слышали? В Министерстве иностранных дел новый зам — Соколов. Только что из Америки.
Ольга замерла. Соколов? Имя резануло слух. Нужно быть осторожной.
Вечером в её квартире на Котельнической набережной зазвонил телефон. Любовник из ЦК:
— Оля, милая докторша, всё тихо?
— Тихо, Саша. Но я чувствую ветер перемен.
Он рассмеялся.
— Ветер? В Кремле? Не шути.
Но она не шутила. Прошлое учило: выживать любой ценой.
Тем временем на Лубянке офицеры копали дальше. Нашли: в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом Кравцова поставляла образцы в лабораторию биологического оружия — женские органы для тестов. Жертвы — заключённые из лагерей. Доказательства? Протоколы? Громов доложил наверх — тихо. Дело государственной важности.
Виталий и Елена вернулись домой. Ужин не лез в горло.
— Она не просто убийца, — прошептал Виталий. — Она паразит в системе.
Елена кивнула. Но страх нарастал.
— А что, если она ударит первой?
Ночь принесла новые сны. Елене — бараки. Виталию — танки под Берлином. А Ольге — скальпели и крики.
Утром следующего дня Громов показал им документы, от которых у всех волосы встали дыбом. Кравцова — не просто выжившая нацистка, а ключевой агент Запада в самом сердце СССР.
Кабинет на Лубянке казался ещё теснее. Воздух пропитан потом, табаком и страхом. Стопки бумаг выросли. Телетайпные ленты из Берлина, отчёты МИДа, даже записи прослушки. Громов, обычно невозмутимый, нервно теребил шрам на щеке. Его глаза горели — редкое явление для генерала КГБ.
— Товарищи! — хрипло начал он. — Это не просто военная преступница. Это шпионка ЦРУ. С тысяча девятьсот пятьдесят второго года.
Виталий схватился за край стола.
— ЦРУ? В Кремле?
Елена ахнула, не в силах вымолвить ни слова. Мир закружился.
Громов кивнул и разложил фотографии: Ольга в молодости с дипломатом в Восточном Берлине, потом в Москве с американским атташе на приёме.
— После Берлина — тысяча девятьсот сорок пятый. Она не просто сбежала, а вышла на связь с «Красной капеллой» и её остатками. Но те были нашими. Нет. Она повернула на Запад — через британскую разведку в Вене. Документ: вербовка. Кодовое имя — «Белая лилия». Цель — проникновение в советскую элиту через медицину. Доступ к анализам, разговорам членов Политбюро. Семена, яды в инъекциях — всё.
Он включил магнитофон. Шелест плёнки. Голос Ольги — холодный, точный:
— Цель: Косыгин. Витамины с токсином. Медленно. Сердце.
Запись обрывается. Её квартира под наблюдением всего два дня.
Елена задохнулась.
— Она травила элиту!
— Не только, — Громов переместил папку. — Тысяча девятьсот пятьдесят шестой. Хрущёв. Она брала пробы крови у его жены Нины Петровны перед визитом в США. Анализы были переданы через курьера — дипломата из ФРГ. Мы перехватили одного в шестидесятом. Признался: «Белая лилия — золотая жила». Досье на беременных кремлёвских жён: кто родит сына, кто дочь. Наследники.
Виталий побледнел как полотно.
— Наследники? Генетика для Запада? Чтобы шантажировать?
— Точно, — проворчал генерал. — Плюс эксперименты в лаборатории под Москвой? Не просто стерилизация. Биологическое оружие. Вирусы через женские органы. Тесты на заключённых. Результаты — в Лэнгли. ЦРУ хотело вести тихую войну: бесплодие в СССР.
Документы сыпались, как из рога изобилия. Шифровки: «Лилия докладывает. Брежнев здоров, но его жена — слабое звено. Инъекция готова. Дата — тысяча девятьсот шестьдесят восьмой год».
Елена тихо заплакала.
— Я лежала под её руками. Она могла…
Громов положил ладонь ей на плечо.
— Не могла! Вы сильная? Ну, послушайте. Дочь её — не случайность. Замужем за грушником. Передаёт данные. Внук — в спецшколе КГБ. Семья — сеть.
Виталий вскочил.
— Арестовать всю семью! Немедленно!
— Нет, — отрезал Громов. — Ловушка! Пусть думают. Тихо. Мы прослушиваем её кабинет. Сегодня осмотр — жена Подгорного. Снимем на пленку.
Они сидели молча. Ужас накатывал волнами. Ольга — не монстр войны. Паук, плетущий паутину десятилетиями. Кремль кишел её тенями.
В больнице Ольга Сергеевна готовилась к осмотру. В зеркале отражалось её лицо: морщины, но взгляд острый. Ночью звонил куратор из посольства США — дипломат.
— Лилия, тихо! — шепнул он. — Тихо. Но Соколов… Его жена видела меня. В Америке я работала. Вспоминает?
— Проверь. Если есть риск, устрани тихо.
Она кивнула зеркалу. В ящике блеснул скальпель.
Осмотр прошёл гладко. Жена Подгорного щебетала:
— Доктор, а витамины? Для наследника?
Ольга ввела шприц.
— Конечно. Специальный состав.
Улыбка — белая, как смерть.
Вечером на Лубянке крутили плёнку. Громов слушал вместе с Виталием.
— Вот! — ткнул он. — Голос Ольги: «Подгорный — ты слаб. Токсин через жену. Доложу Ленгли».
Виталий сжал кулаки.
— Доказательство!
Но Громов нахмурился.
— Это ещё не всё. Есть связь с министерством Виталия Петровича. Кто-то внутри — её человек. Предательство оказалось ближе, чем мы думали.
Дома Елена не спала.
— Виталий, она нас убьёт?
— Нет, — прошептал он. — Мы — её конец.
Вечером того же дня Громов раскрыл самую страшную тайну. Кравцова лично участвовала в убийствах ключевых фигур Советского Союза, в том числе в отравлении ближайшего соратника Брежнева.
— Ну что, фронтовики и жертвы истории? — глухо сказал Громов. — Давайте без иллюзий. То, что я вам сейчас покажу, не известно простым смертным. Некоторые из этих дел до сих пор проходят как случаи естественной смерти. А где-то вообще стоит прочерк.
Он потянулся к нижней папке, помятой, с жирной печатью «Совершенно секретно». Открыл. Сверху лежала чёрно-белая фотография: похоронная процессия у Кремлёвской стены, венки, шинели.
— Тысяча девятьсот шестьдесят седьмой год, — сказал Громов. — Официально — скоропостижная смерть от сердечной недостаточности. На самом деле — первый громкий успех Кравцовой на нашей территории.
Он подвинул фотографию Елене. На ней — лицо мужчины лет пятидесяти с лишним. На лацкане — крупные ордена.
— Кто это? — нахмурился Виталий.
— Генерал армии Фёдор Павлович Чернышёв, — ответил Громов. — Один из ближайших соратников тогда ещё не слишком влиятельного Брежнева. Курировал военно-промышленную комиссию. Жёсткий и принципиальный, он не любил мутных схем — в том числе тех, что проходили через ЦК и Министерство обороны. В отчёте о нём есть пометка: «Опасен для Лилии».
Елена вздрогнула.
— «Лилия»? — прошептала она. — Это же её кодовое имя.
— Она самая, — кивнул Громов. — Чернышёв лечился в кремлёвской больнице: проблемы с давлением, сердце шалит, но ничего критического. Наблюдался у кардиологов, регулярно сдавал анализы. И вот в один прекрасный момент его жена попадает… Куда?
Елена закрыла глаза.
— К Кравцовой.
— Точно. — Громов достал машинописный лист. — Запись в журнале: осмотр, профилактика. Рекомендованы витамины, препарат для нормализации цикла. Общеукрепляющий комплекс для обоих супругов. Подпись: заведующая отделением О. С. Кравцова.
Он достал второй лист — уже из другого дела, с пометкой на английском. Перевод был грубым, но понятным.
— Расшифровка из Ленгли: «Объект “Сапёр” нейтрализован посредством контролируемого сердечного приступа. Канал — через “Белую лилию”. Контакт прошёл незамеченным». Дата — ровно через две недели после того осмотра.
Виталий шумно выдохнул.
— Ты хочешь сказать, — прохрипел он, — что она убила генерала кремлёвской армии всего лишь с помощью жалкого укола с витаминами?
Громов хмыкнул.
— Не просто укол, Виталий Петрович. Там был коктейль: микродозы замедленного кардиотоксина плюс препарат, имитирующий естественный приступ. Прямое попадание в слабое сердце. Документы о вскрытии: «Естественная смерть на фоне общего износа организма». Кто тогда посмеет заподозрить звезду гинекологии?
Елена почувствовала, как её начинает тошнить. Она прижала ладонь к губам.
— Но это же… это война, — прошептала она. — Они вели войну прямо в наших коридорах, под нашими же портретами.
— Война никогда не заканчивалась, Елена Ивановна, — спокойно ответил Громов. — Просто после Берлина пули сменились таблетками и шприцами.
Он отложил первое дело и достал следующее.
— Тысяча девятьсот шестьдесят девятый. Внезапная смерть первого заместителя председателя Совмина. По бумагам — тромб оторвался в дороге. На самом деле — тот же почерк. Жена перед поездкой в санаторий проходила плановый осмотр у Кравцовой.
И вот интересный документ: запрос из американского посольства на медицинский обмен. Список специалистов, рекомендованных к приглашению. Первая строка: «Доктор Ольга Кравцова, выдающийся акушер-гинеколог, специалист по репродуктивному здоровью женщин».
Виталий сжал кулаки так, что побелели костяшки.
— Её ещё предлагали отправить за границу как гордость медицины…
— Громов кивнул. — Но руководство не отпустило. Слишком ценная сотрудница. Ирония, да? Мы берегли свою же отраву.
Он перевернул страницу. Подложка — отчёт о внутренней проверке КГБ десятилетней давности.
— Был один человек, который что-то заподозрил. Наш полковник работал в контрразведке, курировал, в том числе, Кремлёвскую больницу. Звали его Константин Михайлович Лапин. В документах — несчастный случай на даче: упал с лестницы, ударился виском.
— На самом деле — за неделю до смерти он начал копать под Кравцову. Странная статистика осложнений у жён высокопоставленных лиц. Загадочные несовпадения в анализах.
— И что? — шепотом спросила Елена.
— А вот что! — Громов достал фотографию: мужчина в штатском, энергичное лицо, внимательный взгляд. — Через три дня после того, как он запросил у нас часть архивов по Освенциму, он поскользнулся на собственной даче. Его жена незадолго до этого лечилась у кого-то…
Ответ повис в воздухе.
— У неё? — выдохнул Виталий.
— У неё, — подтвердил Громов. — По нашим данным, Лапин умер не от удара головой. В крови нашли следы вещества, вызывающего кратковременные обмороки и потерю координации. Но это обнаружили уже потом, при пересмотре дела. Тогда лаборатория этого не заметила. Между прочим, руководство лаборатории назначалось по тем же каналам, что и Кравцова.
Елена схватилась за подлокотник кресла.
— То есть… — медленно произнесла она, — каждый, кто хоть как-то приближался к её тайне, случайно умирал?
— Не каждый, — покачал головой Громов. — Некоторых просто внезапно переводили в отдалённые гарнизоны. Другие уходили на пенсию по состоянию здоровья. Но да — две смерти мы уже можем напрямую связать с её деятельностью. И это только то, что лежит на поверхности.
Он помолчал, потом негромко добавил:
— И это ещё не самое худшее.
Виталий резко поднял голову.
— Что может быть хуже прямых убийств высших руководителей государства?
Громов посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.
— Хуже то, что часть этих убийств совершалась не в интересах Запада, а в интересах наших собственных кланов наверху. — Он постучал по папке. — Вот доказательство того, что некоторые товарищи из ЦК были готовы использовать «Белую лилию» как инструмент внутренней борьбы: убрать конкурента, избавиться от неудобного человека, ускорить чью-то отставку. Тот же Чернышёв, например, был как кость в горле не только у американцев.
Елена побледнела.
— Вы хотите сказать, что её руками убивали своих?
— Именно, — сухо ответил генерал. — И это самое мерзкое в этом деле. Враг в белом халате оказался выгоден не только врагам за океаном, но и кое-кому на Старой площади. Конечно, всё это шло под лозунгом «в интересах партии и государства». Но, по сути, это была грязная борьба за кресла.
Виталий стиснул зубы. Его дипломатический опыт подсказывал: такие истории никогда не заканчиваются просто.
— Кто-то из действующих руководителей знал о её прошлом? — спросил он.
Громов помолчал пару секунд, а затем открыл ещё одну тонкую папку.
— Официально — никто. Неофициально… Вот докладная записка пятнадцатилетней давности на имя одного из секретарей ЦК. Автор — начальник отдела кадров Минздрава. Он аккуратно обозначает сомнительные моменты в биографии Кравцовой: пробелы в документах времён войны, странные совпадения с данными по Освенциму. Внизу — резолюция секретаря: «Вопрос не поднимать. Кадр ценен. Контроль поручить органам госбезопасности».
— И что сделали органы? — горько усмехнулся Виталий.
— Тогдашнее руководство приняло решение: использовать под контролем. Ничего нового. Только никто не удосужился проверить, кто на самом деле кем управляет. На бумаге она была под нашим контролем. В реальности… — Он развел руками. — Она дергала за ниточки, а мы писали отчёты.
Елена тихо всхлипнула.
— Значит, эти смерти на совести не только её. Они на совести системы.
— Я бы сказал — на совести людей, которые прятались за этой системой, — сухо ответил Громов. — Но сейчас речь не о философии. Сейчас важно одно. Вы, Елена Ивановна, единственная живая свидетельница её лагерной работы, которая может опознать её не только по фотографии, но и по манере, голосу, жестам. Вы — ниточка, за которую мы тянем. И она это чувствует.
Елена подняла на него глаза — усталые, но уже твёрдые.
— Она меня убьёт, если узнает. Как убила вашего Лапина. Как убила генерала.
Громов кивнул.
— Поэтому с сегодняшнего дня вы под неофициальной защитой. — Он посмотрел на Виталия. — Ваш телефон, квартира, машина находятся под нашим наблюдением и прослушкой. Извините, Виталий Петрович, но по-другому нельзя. Это не только ваша личная беда. Это вопрос государственной безопасности.
Виталий кивнул, поджав губы.
— Делайте, что нужно. Только доведите это до конца, генерал. Я как дипломат видел, как наши партнёры на Западе ведут грязные игры. Но я не прощу, если такая тварь будет сидеть у нас под боком.
Громов долго смотрел на него, а потом вдруг устало усмехнулся.
— Думаешь, я прощу? Я брал Берлин, Виталий. Я видел тех, кто вешал наших бойцов на фонарях. И теперь одна из них, по сути, делала карьеру в нашем белом халате. Веришь? Нет. У меня к ней претензий не меньше, чем у твоей жены.
Он захлопнул папку.
— На сегодня достаточно. Дальше — наша работа. Мы продолжим прослушку, подкинем ложную информацию, посмотрим, как она себя поведёт. Но вы должны быть готовы. Если она поймёт, что её раскусили, удар может быть очень сильным. Особенно по вам, Елена Ивановна.
Они вышли из кабинета уже в темноте. Во дворе Лубянки горели редкие фонари. Снег, который с утра только намечался, теперь падал крупными хлопьями. Москва утопала в снегу, но эта белизна казалась Елене какой-то фальшивой, как халат её палача.
Продолжение следует...