– Мама, нам нужно серьезно поговорить о твоем будущем.
Светлана аккуратно разложила на кухонном столе, еще пахнущем вчерашними пышками, не чашки, а папку с бумагами и яркую брошюру. Анна Петровна медленно вытерла руки о фартук в синий горошек, тот самый, что дочь дарила лет десять назад. В глазах у нее мелькнула не скорость, а тяжесть, будто эти слова были не звуками, а маленькими гирьками, которые ей теперь предстояло нести.
– Будущее? – тихо переспросила она. – У меня, Светочка, оно уже больше в прошлом. А настоящее вот тут, в этой квартире. Чай будешь? Тот, с жасмином, который ты любила...
– Мам, давай без сантиментов, – Светлана прервала ее мягко, но твердо, как обрывают нитку, когда она мешает. – Посмотри на эту брошюру. «Березовый рай». Это не дом престарелых, как ты сейчас подумала. Это элитный частный пансионат с полным уходом. Там врачи круглосуточно, диетическое питание, библиотека, концерты. Представляешь? У тебя будет своя комната с видом на парк.
Анна Петровна опустилась на стул. Пальцы ее машинально потянулись к заварочному чайнику, к привычным движениям, которые успокаивали, как молитва. Она налила себе чаю, не предложив дочери. Светлана не заметила.
– А эта квартира, мам, – продолжала дочь, листая какие-то документы, – она сейчас очень хорошо пойдет. Район развивается, рядом метро строят. Я уже с риелтором разговаривала. Мы можем выручить приличные деньги. Часть положим на твое проживание в пансионате, а остальное... ну, мне сейчас как раз нужно расширяться. Новый офис открываю.
– Светочка, – начала Анна Петровна, но голос ее звучал как-то не так, словно кто-то чужой говорил ее ртом. – Это же наш дом. Здесь ты родилась, здесь...
– Мам, ну хватит уже, – Светлана закрыла папку и посмотрела на мать взглядом усталым, но решительным. – Тебе семьдесят два года. Ты живешь одна в этой двушке. Лифт не работает половину времени, до поликлиники пилить полчаса на автобусе. Что ты будешь делать, если тебе станет плохо? Соседка твоя, Галина Сергеевна, сама еле ходит. Я о тебе думаю, понимаешь?
В словах дочери не было злости. Только забота, упакованная в цифры и логику, как лекарство в блистер. Анна Петровна посмотрела на брошюру. На глянцевой обложке улыбались седовласые люди, сидящие в светлой столовой с букетами на столах. Все казалось правильным, чистым, безопасным. И совершенно чужим.
– Я подумаю, – сказала она тихо.
– Думай, мам, но не затягивай. Весна на носу, это лучшее время для продажи.
Светлана ушла через двадцать минут, оставив на столе брошюру и визитку риелтора. Анна Петровна долго сидела в тишине. Потом встала, прошла в комнату, к окну. Во дворе играли дети, кто-то выгуливал собаку. Обычный апрельский вечер в обычном спальном районе на окраине Екатеринбурга. Ничего особенного. Ее жизнь.
Она вспомнила, как они с Борисом въезжали сюда в семьдесят третьем. Квартира была пустая, голые стены, скрипучий паркет. Борис тогда на руках внес ее через порог, хотя они были женаты уже три года и жили у его родителей. «Теперь это наше гнездышко», – сказал он, и глаза его блестели от счастья. Они клеили обои всю ночь, пили чай из банок, потому что еще не распаковали посуду. А утром, когда солнце ударило в окна, Анна Петровна поняла, что это и есть счастье. Простое, как эти голые стены, и настоящее, как руки мужа, испачканные клеем.
Борис умер восемь лет назад. Инфаркт, быстро, почти без боли. Врачи говорили, что он не мучился. Анна Петровна не знала, легче ли от этого. Она просто знала, что половина ее осталась с ним. Вторая половина продолжала жить здесь, в этой квартире, среди вещей, которые помнили его руки.
Она подошла к стенке «ГДР», темной, массивной, такой немодной сейчас. Борис купил ее на первую премию. Говорил, что это на века. И правда, стояла как крепость. На полке стоял сервиз «Мадонна», свадебный подарок от его матери. Двенадцать персон, ни одна чашка не разбита. Анна Петровна берегла их, как реликвию. На Светланину свадьбу накрывала стол именно из этого сервиза. Дочь тогда смеялась, говорила, что это старомодно, что у них будет все новое, современное. И правда, у Светланы теперь все новое. Квартира в элитном комплексе, мебель из Италии, посуда, которую Анна Петровна боялась даже в руки взять, такая она была тонкая и дорогая.
А эта квартира осталась старой. Двушка в хрущевке, низкие потолки, узкий коридорчик, кухня шесть метров. Но каждый сантиметр здесь был пропитан жизнью. Вот в этом углу Светлана делала первые шаги, держась за стул. Вот на этом подоконнике Борис выращивал помидоры в ящиках, и они смеялись, что у них огород на четвертом этаже. Вот здесь, на диване, сидел маленький Максимка, внук, и она читала ему сказки, а он смотрел на нее огромными глазами и спрашивал, почему баба-яга злая и нельзя ли ее пожалеть.
Максиму сейчас пятнадцать. Анна Петровна видела его последний раз на Новый год. Светлана заехала на полчаса, привезла подарок, коробку конфет и новый халат. Максим сидел в телефоне, буркнул «привет, бабуль» и больше не поднял глаз. Светлана торопилась, у них были планы, корпоратив, встречи. Анна Петровна кивала, улыбалась, провожала их до двери. А потом сидела одна с коробкой конфет и новым халатом, который был ей велик, и думала, когда это случилось. Когда она стала обязанностью, а не радостью.
На следующий день приехала Галина Сергеевна, соседка с пятого этажа. Они дружили лет сорок, еще с тех пор, как обе были молодыми матерями и сушили пеленки на одном балконе. Галина Сергеевна принесла пирог с капустой и сразу заметила брошюру на столе.
– Ой, Аня, что это? – она взяла глянцевую бумагу в руки, прищурилась. – «Березовый рай»? Это что, санаторий?
– Пансионат, – тихо сказала Анна Петровна. – Светка хочет, чтобы я туда переехала. Говорит, мне там будет лучше.
Галина Сергеевна медленно опустилась на стул. Лицо ее стало серьезным.
– А квартиру?
– Продать. На мое содержание там и на ее дела.
Галина Сергеевна ничего не сказала. Только покачала головой. Потом налила себе чаю, отрезала пирог и долго жевала, глядя в окно. Анна Петровна знала, что подруга думает то же самое, что и она. Но вслух говорить это было страшно, потому что сказанное становилось реальным.
– Слушай, Аня, – наконец произнесла Галина Сергеевна, – а ты хочешь туда?
– Не знаю, Галь. Я уже и сама не знаю, чего хочу. Может, она и права. Я ведь правда одна. Здоровье не то. В прошлом месяце давление скакнуло так, что до кровати еле дошла. А если бы упала? Лежала бы, пока ты случайно не зашла.
– Зато здесь дома, – сказала Галина Сергеевна просто. – Здесь твоя жизнь. А там... там красиво, наверное. Чисто. Но чужое.
Они сидели молча, пили чай и ели пирог. За окном сгущались сумерки. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, загавкала собака. Обычные звуки обычного вечера.
– Я думала, что когда дети вырастут, – сказала Анна Петровна негромко, – то мы станем ближе. Что Света будет приезжать, мы будем разговаривать, как подруги. Что внук будет прибегать на выходные, и я буду печь ему блины. А получилось наоборот. Чем старше они, тем дальше. Будто я им мешаю.
– Не мешаешь ты, Ань. Просто у них своя жизнь. Такая быстрая, что на нас времени не хватает.
– А может, я и правда обуза? Может, им и вправду будет легче, если я буду там, под присмотром, и не буду дергать их своими болячками и просьбами?
Галина Сергеевна взяла ее руку в свою, сухую, теплую.
– Аня, ты не обуза. Ты мать. Это они должны были бы понять. Но не понимают. Или не хотят. Я не знаю, что хуже.
Они просидели еще час, потом Галина Сергеевна ушла. Анна Петровна осталась одна в квартире, которая вдруг показалась ей очень большой и очень тихой. Она ходила из комнаты в комнату, трогала вещи, словно прощалась. Вот фотография на стене: Светлана в школьной форме, с бантами, улыбается. Вот еще одна: вся семья на даче у Бориной сестры, лето, речка, Светлане лет десять, она в венке из одуванчиков. Вот свадебное фото: Светлана в белом платье, зять Андрей в костюме, оба молодые, счастливые. Правда, Андрей ушел от нее три года назад, нашел себе помоложе. Светлана тогда плакала у Анны Петровны на плече, говорила, что жизнь кончена, что она никому не нужна. А Анна Петровна гладила ее по голове и шептала, что все будет хорошо, что она сильная, что справится. И Светлана справилась. Нашла работу получше, прежнюю, открыла свое агентство недвижимости, купила новую квартиру. Стала успешной. Только вот к матери стала приезжать еще реже.
Анна Петровна легла спать поздно, но не спала. Лежала в темноте и слушала, как скрипит дом. Эти звуки она знала наизусть. Вот где-то наверху ходят, вот хлопнула дверь лифта, вот соседский кот мяукает на лестнице. Родные звуки. А в пансионате будут другие. Чужие шаги, чужие голоса, чужая тишина.
Через неделю Светлана приехала снова. На этот раз с риелтором. Молодой парень, Денис, в костюме, с планшетом. Он ходил по квартире, фотографировал, что-то записывал. Говорил быстро, профессионально.
– Квартира хорошая, – сказал он Светлане, будто Анны Петровны не было в комнате. – Косметический ремонт нужен, конечно, но это мелочи. Район перспективный, метро близко. Думаю, за месяц продадим.
Светлана кивала, улыбалась. Анна Петровна стояла у окна и молчала. Денис ушел первым, пообещав подготовить документы. Светлана задержалась.
– Ну что, мам, – сказала она, – решила?
– А у меня есть выбор? – спросила Анна Петровна.
– Конечно, есть. Но я же о тебе забочусь. Я не могу спокойно работать, зная, что ты здесь одна, что тебе может стать плохо, и никто не поможет.
– Я справлялась восемь лет после папиной смерти.
– Тогда ты была моложе. А сейчас, мам, ну посмотри на себя. Ты же устаешь от похода в магазин. У тебя давление скачет. Ты забываешь принять таблетки.
– Я не забываю, – тихо сказала Анна Петровна.
– Мам, ну не упрямься. Это же разумное решение. И для тебя, и для меня. Там тебе будет хорошо. Я буду приезжать, проведывать.
Анна Петровна посмотрела на дочь. Светлана была похожа на Бориса: те же серые глаза, тот же упрямый подбородок. Только Борис был мягче. Борис умел слушать. А Светлана научилась только говорить.
– Хорошо, – сказала Анна Петровна. – Я подумаю.
Но Светлана услышала не «подумаю», а «согласна». Она обняла мать, чмокнула в щеку и ушла довольная. Анна Петровна осталась стоять посреди комнаты и вдруг поняла, что за все эти годы никто ни разу не спросил ее, чего хочет она. Хочет ли она продавать квартиру. Хочет ли уезжать из дома. Хочет ли жить среди чужих людей, пусть и с уходом, пусть и с врачами. Все решили за нее. Потому что она старая. Потому что ей семьдесят два. Потому что одинокая пенсионерка не может сама распоряжаться своей жизнью.
Ночью ее разбудила боль в груди. Острая, жгучая. Анна Петровна лежала в темноте, боялась пошевелиться. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет. Она нащупала на тумбочке таблетки, положила под язык. Ждала. Боль отпускала медленно, неохотно. Когда стало легче, Анна Петровна включила ночник. Посмотрела на часы. Половина четвертого. Самое страшное время, когда все проблемы кажутся нерешаемыми, а будущее черным.
Она подумала, что если бы умерла сейчас, то нашли бы ее не скоро. Галина Сергеевна заглядывает раз в два-три дня. Светлана позвонит через неделю, а то и больше. И лежала бы она здесь, в своей квартире, в своей постели, и никто бы не знал. Может, Светлана права? Может, там, в пансионате, и правда безопаснее? Там врачи, там люди, там за ней присмотрят.
Утром она позвонила дочери.
– Светочка, – сказала она, и голос ее дрожал, – давай делай, как считаешь нужным. Я согласна.
На том конце провода была тишина. Потом радостный вздох.
– Мамочка, я так рада! Ты не пожалеешь, обещаю. Я все организую. Тебе только вещи собрать. Я завтра приеду, привезу договор. Все будет хорошо!
Анна Петровна положила трубку. Села на кровать. Посмотрела на комнату. И вдруг ей стало так тоскливо, что захотелось плакать. Но слез не было. Только сухая, тяжелая тоска, которая легла на грудь и не отпускала.
Следующие две недели пролетели как в тумане. Светлана приехала с документами. Анна Петровна подписывала бумаги, не читая. Зачем читать? Все равно ничего не изменить. Риелтор Денис привозил покупателей. Молодая пара с ребенком. Они ходили по квартире, обсуждали, где поставят кровать, где сделают детскую. Женщина восхищалась видом из окна. Мужчина говорил, что ремонт сделают евро, все снесут, все переделают. Анна Петровна сидела на кухне и слушала, как чужие люди делят ее жизнь на куски.
Галина Сергеевна помогала собирать вещи. Светлана сказала, что много брать не нужно. В пансионате мебель своя, вещи выдают. Взять только самое необходимое: одежду, документы, фотографии. Анна Петровна складывала в коробки платья, которые шила еще в молодости. Борисов свитер, который так и не решилась выбросить. Сервиз «Мадонна» заворачивала в газеты, и руки тряслись.
– Куда ты его? – спросила Галина Сергеевна. – Света говорила, посуду не брать.
– Не могу оставить, – прошептала Анна Петровна. – Это же от свекрови. Это же наша история.
Галина Сергеевна не спорила. Помогла упаковать. Потом они сидели среди коробок и пили чай. В квартире было пусто и холодно. Стенку «ГДР» Светлана уже продала, нашла покупателя через интернет. Какой-то коллекционер забрал на следующий день. Анна Петровна смотрела, как выносят шкаф, и ей казалось, что выносят кусок ее жизни.
– Аня, – сказала Галина Сергеевна, – а ты точно хочешь?
– Уже поздно спрашивать, Галь. Договор подписан. Деньги переведены.
– Никогда не поздно. Можно все отменить.
– И что дальше? Света меня в могилу сведет своими разговорами. Да и я устала. Устала бояться. Устала быть обузой.
– Ты не обуза.
– Для дочери обуза. Иначе она бы не продавала мой дом.
Они замолчали. За окном шел дождь. Апрель выдался холодным, мокрым. Анна Петровна смотрела на капли, стекающие по стеклу, и думала, что в «Березовом раю» небось тоже идет дождь. Только там она будет смотреть на него из чужого окна.
День переезда выдался солнечным. Как назло. Светлана приехала рано утром с микроавтобусом. Грузчики быстро и равнодушно затащили коробки. Анна Петровна прошлась по пустым комнатам. Голые стены. Голый пол. Даже гардины сняли. Только пыль в углах и солнечные пятна на паркете. Она постояла посреди зала, там, где раньше стоял диван. Вспомнила, как они с Борисом сидели здесь по вечерам, смотрели телевизор, держались за руки. Как Светлана в детстве строила из подушек крепость и играла в принцессу. Как Максим бегал тут с игрушечными машинками и она боялась, что он разобьется о угол стола.
– Мам, поехали, – позвала Светлана из коридора. – Грузчики ждут.
Анна Петровна кивнула. Вышла. Закрыла дверь. Ключи отдала дочери. Они спускались по лестнице, лифт как всегда не работал, и Анна Петровна думала, что это последний раз. Последний раз она идет по этим ступенькам, мимо этих дверей, мимо соседских имен на почтовых ящиках. Последний раз.
Пансионат «Березовый рай» находился за городом. Новое здание, три этажа, большая территория с парком. Все действительно было красиво: клумбы, дорожки, скамейки. В холле пахло свежестью и чем-то медицинским. Администратор встретила их улыбкой, провела на второй этаж, показала комнату. Небольшая, метров двенадцать. Кровать, шкаф, тумбочка, телевизор. Окно в парк. Чисто. Уютно. Чужое.
– Ну как, мам? – спросила Светлана. – Правда хорошо?
– Да, – сказала Анна Петровна. – Хорошо.
Светлана помогла разобрать вещи. Повесила платья в шкаф, расставила фотографии на тумбочке. Сервиз «Мадонна» поставила на полку.
– Зачем ты его притащила? – вздохнула она. – Тебе же здесь гостей принимать не придется.
– Мне так спокойнее, – тихо ответила Анна Петровна.
Светлана пробыла час. Познакомила мать с медсестрой, объяснила расписание, оставила деньги на карманные расходы. Потом заторопилась.
– Мне еще к клиенту ехать. Ты тут устраивайся, осваивайся. Я на следующей неделе заеду, посмотрю, как ты тут.
Она чмокнула мать в щеку, помахала рукой и исчезла. Анна Петровна осталась одна в комнате, которая пахла незнакомо. Села на кровать. Посмотрела в окно. Парк был красивый. Березы, как и обещали. Дорожки посыпаны гравием. Где-то вдалеке сидели на скамейке две старушки, о чем-то беседовали. Картинка из брошюры. Только ей почему-то хотелось вернуться в свою хрущевку, в свою тесную кухню, к своему окну, из которого видно двор с детской площадкой и соседний дом.
Первые дни в пансионате тянулись медленно. Режим был строгий: подъем в семь, завтрак в восемь, прогулка в девять, обед в час, тихий час до трех, полдник, ужин в шесть, отбой в десять. Все по расписанию, как в больнице. Еда была правильная, диетическая, но безвкусная. Анна Петровна привыкла готовить сама, по своему вкусу, а тут все пресное, измельченное, словно для беззубых младенцев.
Она пыталась подружиться с соседками по этажу. Познакомилась с Валентиной Ивановной, бывшей учительницей, и Ниной Степановной, вдовой военного. Они были вежливы, но каждая жила в своем мире. Разговоры велись о здоровье, о лекарствах, о врачах. Анна Петровна слушала и молчала. Ей нечего было добавить к этим бесконечным спискам болезней и таблеток.
Светлана позвонила через три дня.
– Ну как ты там, мам? Устроилась?
– Да, все хорошо, – соврала Анна Петровна.
– Вот и отлично! Я пока не смогу приехать, у меня дел по горло. Офис открываем, ремонт идет. Но ты не скучай, там же люди, общайся.
– Хорошо, дочка.
– Целую, мам!
Светлана повесила трубку. Анна Петровна положила телефон на тумбочку. Посмотрела на фотографии. Вот Борис улыбается с черно-белого снимка. Вот Светлана маленькая. Вот Максим на первом году. Чужие люди из прошлой жизни. Она вдруг подумала, что теперь она сама стала чужой. Для дочери, для внука, для мира. Ненужная старушка в пансионате, которая доживает свой век среди таких же ненужных.
Через неделю она перестала отвечать на звонки Светланы. Первый раз сбросила случайно, была на прогулке. Второй раз уже намеренно. Третий тоже. Светлана писала сообщения: «Мам, ты чего не берешь трубку? Все в порядке?» Анна Петровна отвечала коротко: «Все хорошо. Отдыхала». Но говорить не хотела. Не могла. Потому что знала, что если заговорит, то скажет все, что накипело. Что не хочет здесь быть. Что предали ее. Что продали ее дом, ее жизнь, ее память. И что она больше не хочет видеть дочь, которая ради квадратных метров и денег готова отправить мать доживать среди чужих.
Светлана приехала через две недели. Анна Петровна как раз сидела в своей комнате, смотрела в окно. Дочь постучала, вошла с букетом цветов и коробкой конфет.
– Мам, привет! – продолжила она бодро. – Я так волновалась, ты трубку не берешь. Что случилось?
Анна Петровна медленно повернулась к ней. Посмотрела долго, изучающе, будто видела впервые.
– Ничего не случилось, Светочка, – сказала она ровным голосом. – Просто не хотелось разговаривать.
– Как это не хотелось? Я же переживаю! Думала, может, тебе плохо, может, что-то с здоровьем.
– Со здоровьем все в порядке. Тут следят.
Светлана поставила цветы на подоконник, положила конфеты на стол. Оглядела комнату.
– Ну что, освоилась? Нравится тут?
– Очень хорошо, – Анна Петровна произнесла это без интонации, как заученную фразу. – Кормят, лечат, за мной ухаживают. Все, как ты хотела.
Светлана присела на край кровати, взяла мать за руку.
– Мам, я чувствую, что ты на меня обижаешься. Но пойми, я ведь о тебе думала. Тебе правда здесь лучше, безопаснее.
– Безопаснее, – эхом повторила Анна Петровна. – Да, наверное. Только вот душа не на месте.
– Это привыкнуть надо. Ты же всего две недели здесь. Дай себе время.
– Времени у меня, Света, осталось немного. И я бы хотела провести его там, где мне хорошо. А не там, где безопасно.
Светлана вздохнула. В глазах ее мелькнуло раздражение, которое она быстро спрятала за улыбкой.
– Мам, ну давай без драм. Квартира продана, деньги потрачены. Часть на оплату пансионата вперед на год, часть мне на офис. Я не могу сейчас все вернуть, даже если бы захотела. Да и зачем? Ты привыкнешь, вот увидишь.
– Я не хочу привыкать, – тихо сказала Анна Петровна. – Я хочу домой.
– Мам, этот дом теперь у других людей. У тебя нет дома. Есть здесь, эта комната. Это теперь твой дом.
Анна Петровна вытащила свою руку из дочкиной ладони. Встала, подошла к окну. Молчала долго. Светлана сидела, ждала, нервничала. Наконец не выдержала.
– Мам, ну скажи что-нибудь. Ты же меня пугаешь.
Анна Петровна обернулась. Лицо ее было спокойным, почти безразличным.
– Хорошо, дочка, – произнесла она медленно, отчетливо. – Делай, как знаешь. Ты получила свою квартиру. Ты получила свои деньги. Ты получила все, что хотела. А теперь я хочу, чтобы ты ушла.
– Как это ушла? – Светлана непонимающе моргнула.
– Вот так. Ушла и больше не приходила. Не звонила. Не писала. У тебя есть твоя новая жизнь, твой офис, твои планы. А у меня теперь будет своя. Без тебя.
– Мам, ты чего? – Светлана вскочила, голос ее дрогнул. – Ты серьезно?
– Абсолютно серьезно. Эта дверь для тебя закрыта. Ты хотела, чтобы я была здесь, под присмотром, чтобы тебе спокойнее было. Ну вот, я здесь. Спи спокойно. Только не приезжай ко мне больше. Не нужно.
– Но я же твоя дочь! – в голосе Светланы прорезалась паника. – Я не могу просто так перестать тебя видеть!
– Можешь. Ты уже давно перестала меня видеть. Ты видела только проблему, только обузу, только квадратные метры. А меня, живую, ты не видела уже много лет.
– Это несправедливо! Я о тебе заботилась!
– Ты заботилась о своем спокойствии. О своей выгоде. Не обо мне.
Светлана стояла посреди комнаты, бледная, растерянная. Впервые за много лет она не знала, что сказать. Анна Петровна прошла мимо нее к двери, открыла.
– Прощай, Светочка. Живи хорошо.
– Мам, подожди...
– Не надо. Иди.
Светлана медлила. Потом схватила сумку и вышла. Обернулась в дверях, хотела что-то сказать, но Анна Петровна закрыла дверь перед ее лицом. Тихо, без хлопка. Просто закрыла. И прислонилась к ней лбом. Стояла так долго, слушая, как стихают шаги дочери по коридору. Потом села на кровать и посмотрела на букет цветов на подоконнике. Красивые, дорогие. Купленные по дороге, чтобы совесть успокоить.
В тот вечер Анна Петровна не пошла на ужин. Сказала медсестре, что плохо себя чувствует. Лежала в темноте и думала, что же она наделала. Отрезала единственного близкого человека. Осталась совсем одна. Но странное дело: на душе стало легче. Будто сбросила тяжелый груз, который тащила годами. Груз вины за то, что она старая, за то, что беспокоит, за то, что существует.
Светлана звонила на следующий день. Анна Петровна не взяла трубку. Звонила еще. И еще. Писала сообщения: «Мама, ну пожалуйста, давай поговорим». «Мам, я не хотела тебя обидеть». «Мама, ответь, я волнуюсь». Анна Петровна читала и удаляла. Не отвечала.
Через неделю Светлана приехала снова. Администратор позвонила в комнату, предупредила, что дочь пришла. Анна Петровна попросила передать, что не хочет видеться. Светлана ждала в холле два часа. Потом ушла.
Жизнь в пансионате потекла своим чередом. Анна Петровна гуляла по парку, читала книги из библиотеки, смотрела телевизор. Подружилась с Валентиной Ивановной, они играли в шахматы по вечерам. Нина Степановна рассказывала истории о своем муже, военном летчике. Были концерты, приезжали студенты, пели песни. Жизнь шла. Без радости особой, но и без страданий. Просто шла, как река, которая течет, потому что куда-то течь надо.
Анна Петровна иногда думала о квартире. О том, что там теперь живут другие люди. Что они, наверное, уже сделали ремонт, поменяли обои, переставили все. Что от ее жизни там ничего не осталось. И это было правильно. Жизнь не стоит на месте. Она идет дальше, через людей, через дома, через города. Только память остается. Да и та со временем стирается.
Галина Сергеевна приезжала раз в месяц. Привозила пироги, новости со двора. Рассказывала, что в их квартире теперь молодая семья, муж, жена и мальчик лет пяти. Что они хорошие, здороваются, помогли ей донести сумки как-то. Анна Петровна слушала и кивала. Ей было странно представить, что в ее доме теперь чужая жизнь. Чужой мальчик бегает по тем комнатам, где бегала Светлана. Чужая женщина готовит на той кухне, где она готовила сорок лет.
– А Светка-то твоя все ездит, – сказала как-то Галина Сергеевна. – Видела ее недавно у подъезда. Стояла, смотрела на окна. Потом села в машину и уехала.
– Ездит, значит, – равнодушно ответила Анна Петровна.
– Ань, может, ты зря ее отрезала? Все-таки дочь.
– Зря или не зря, уже не важно. Я сделала выбор. Как и она.
Галина Сергеевна вздохнула, но спорить не стала.
Прошло полгода. Наступила осень. Парк вокруг пансионата стал золотым, потом облетел. Пошли дожди. Анна Петровна сидела у окна и смотрела, как капли стекают по стеклу. Думала о Борисе. О том, что бы он сказал, если бы узнал, что происходит. Наверное, расстроился бы. Он любил Светлану безумно, баловал, прощал все. Говорил, что дочка у них золотая, умная, далеко пойдет. И правда пошла. Далеко от матери.
В ноябре Светлана снова приехала. На этот раз Анна Петровна согласилась спуститься в холл. Села напротив дочери в кресло, сложила руки на коленях. Светлана выглядела усталой. Под глазами тени, губы поджаты.
– Мама, – начала она, – я хочу, чтобы мы помирились. Прошло уже столько времени. Я не могу так больше. Ты моя мать, я не могу жить, зная, что ты меня не простила.
– Я тебя простила, Света, – спокойно сказала Анна Петровна. – Но это ничего не меняет.
– Как это не меняет? Если простила, значит, мы можем общаться, видеться.
– Нет. Прощение не значит, что я хочу тебя видеть. Я простила, потому что держать обиду тяжело. Но я не хочу возвращать тебя в свою жизнь.
– Почему? – голос Светланы сорвался на крик. – За что ты меня наказываешь?
– Я не наказываю. Я просто живу дальше. Без тебя. Ты выбрала деньги вместо меня. Это был твой выбор. А это мой.
– Я не выбирала деньги! Я думала о твоей безопасности!
– Ты думала о себе. О своем спокойствии. О своих планах. И ничего страшного в этом нет, Света. Люди так живут. Ты не хуже и не лучше других. Просто ты для себя решила, что я в твоей жизни лишняя. А я решила, что ты в моей тоже.
Светлана сидела, и по лицу ее текли слезы. Тихо, безостановочно.
– Мам, ну пожалуйста...
– Иди, дочка. Живи свою жизнь. У тебя есть работа, есть планы, есть будущее. А мне осталось немного. И я проведу это время так, как хочу. Спокойно. Одна.
Она встала и ушла к себе в комнату. Не оборачиваясь. Светлана осталась сидеть в холле. Администратор подошла, спросила, не нужна ли помощь. Светлана покачала головой, вытерла слезы и вышла.
Анна Петровна смотрела из окна, как дочь садится в машину. Как сидит там, уронив голову на руль. Как наконец заводит мотор и уезжает. И ничего не чувствовала. Ни жалости, ни боли, ни радости. Просто пустоту. Тихую, светлую пустоту.
Новый год встречали в пансионате. Накрыли столы, повесили гирлянды, включили музыку. Старушки нарядились, кто во что горазд. Анна Петровна надела синее платье, то самое, что Борис подарил на их серебряную свадьбу. Сидела за столом, ела оливье, слушала, как Валентина Ивановна рассказывает анекдоты. Смеялась вместе со всеми. А в полночь, когда все чокались и поздравляли друг друга, она вышла на балкон. Стояла на холоде, смотрела на звезды. Где-то вдалеке гремели салюты. Красиво. Празднично. Чужое.
Телефон завибрировал в кармане. Сообщение от Светланы: «С Новым годом, мама. Я тебя люблю. Прости меня». Анна Петровна прочитала, удалила и положила телефон обратно в карман.
Январь выдался морозным. Анна Петровна простыла после той новогодней прогулки на балконе. Неделю лежала с температурой, врачи лечили, медсестры приносили лекарства. Она лежала и думала, что хорошо бы умереть сейчас. Тихо, во сне, без мучений. Закрыть глаза и не проснуться. Чтобы не было этой бесконечной жизни в ожидании смерти. Но не умерла. Выздоровела. Встала, пошла дальше.
Светлана узнала о болезни. Позвонила администратору, просила сообщать о состоянии матери. Приехала, но Анна Петровна снова отказалась выйти. Светлана оставила передачу: фрукты, печенье, новый теплый плед. Анна Петровна взяла фрукты, а плед попросила вернуть. Ей ничего не нужно от дочери. Совсем ничего.
В феврале приехал Максим. Один, без матери. Высокий, уже почти взрослый. Администратор позвонила, сказала, что внук пришел. Анна Петровна задумалась. Потом согласилась спуститься.
Максим стоял в холле, нервно теребил телефон в руках. Увидел бабушку, неуверенно шагнул навстречу.
– Привет, бабуль.
– Здравствуй, Максимка.
Они сели в кресла. Молчали. Максим первым заговорил.
– Мама плачет каждый день. Говорит, что натворила глупостей. Что потеряла тебя.
– Она потеряла меня давно, Максим. Просто не замечала.
– Она правда думала, что так лучше. Что тебе здесь будет безопаснее.
– Может, и думала. Но не спросила, чего хочу я.
Максим кивнул. Помолчал.
– А ты не хочешь ее простить? Ну, чтобы хотя бы видеться?
– Я ее простила. Но видеться не хочу.
– Почему?
Анна Петровна посмотрела на внука. На его молодое лицо, на серьезные глаза. Он и правда вырос.
– Потому что она выбрала. Выбрала деньги, квартиру, свою жизнь. А я теперь выбираю свою. Без нее. Это справедливо, Максим.
– Но вы же семья.
– Семья, – повторила Анна Петровна. – Знаешь, семья бывает разная. Бывает та, где любят и заботятся. А бывает та, где просто связаны кровью и обязанностями. У нас со Светой вторая.
Максим опустил голову.
– Я тоже виноват. Я редко приезжал. Почти не звонил. Мне было некогда, понимаешь? Учеба, друзья, своя жизнь.
– Я не обижаюсь на тебя, внук. Ты молодой, так и должно быть. А твоя мама взрослая. Она знала, что делает.
Максим посидел еще немного, потом ушел. Обнял бабушку на прощание, долго, крепко. Анна Петровна почувствовала, как он дрожит. Погладила его по спине.
– Живи хорошо, Максимушка. Вырастай честным. И не забывай тех, кто тебя любит.
Он кивнул, не говоря ни слова, и вышел.
Март принес первое тепло. Снег таял, появились проталины. Анна Петровна гуляла по парку, смотрела на набухающие почки, слушала птиц. Думала, что вот уже год, как она здесь. Целый год прошел. И жизнь продолжается. Без дочери, без дома, без прошлого. Просто продолжается.
Светлана все еще пыталась дозвониться. Реже, чем раньше, но пыталась. Писала короткие сообщения: «Как здоровье?», «Мам, ответь, пожалуйста». Анна Петровна иногда отвечала: «Все нормально». Коротко, без подробностей. Просто чтобы дочь знала, что она жива.
Однажды вечером администратор принесла в комнату коробку.
– Вам передали, Анна Петровна. Дочь привозила.
Анна Петровна открыла. Внутри лежали старые фотоальбомы из квартиры. Те самые, что она не взяла, решив, что в пансионате им не место. И записка: «Мама, я нашла их при разборе вещей. Думаю, они должны быть у тебя. Прости меня, если можешь. Света».
Анна Петровна достала альбомы. Открыла первый. Черно-белые снимки. Она молодая, с длинной косой. Борис рядом, улыбается. Их свадьба. Она в белом платье, простом, советском. Он в костюме. Счастливые. Другая жизнь. Другие люди.
Листала дальше. Вот Светлана родилась. Крохотная, в пеленках. Вот первые шаги. Вот школа. Вот выпускной. Вот свадьба, белое платье, букет. Вот Максим младенцем. Вся жизнь в этих фотографиях. Вся история семьи.
Анна Петровна закрыла альбом. Положила на полку, рядом с сервизом «Мадонна». Посмотрела на эти две вещи. Память о прошлом. О том, чего больше нет.
Села у окна. Смотрела, как садится солнце за березами. Думала о Светлане. О том, что сейчас дочь, наверное, сидит в своей новой квартире. Той самой, ради которой продала материнский дом. Большой, светлой, пустой. Сидит одна, смотрит на стены и понимает, что выиграла сделку и проиграла все остальное.
Анна Петровна представила, как Светлана ходит по комнатам. Как останавливается у окна. Как смотрит на город и думает о матери. Как берет телефон, набирает номер и не решается позвонить. Как плачет в одиночестве, потому что некому утешить.
И ничего не почувствовала. Ни жалости, ни злости, ни торжества. Просто пустоту.
Телефон зазвонил. Светлана. Анна Петровна посмотрела на экран. Долго смотрела на имя дочери, на фотографию, где Света улыбается. Потом сбросила звонок. Выключила телефон. Положила в ящик тумбочки.
Встала. Подошла к зеркалу. Посмотрела на свое отражение. Старая женщина с седыми волосами и усталыми глазами. Семьдесят три года. Осталось жить совсем немного. Год, два, пять, если повезет. И она проведет это время здесь, в чужой комнате, среди чужих людей. Одна. По своему выбору.
За окном зажглись фонари. Парк погрузился в сумерки. Где-то в городе, в новой квартире, Светлана смотрела на экран телефона, на слова «абонент недоступен». Сидела на новом диване в пустой гостиной и плакала. Рядом на столе лежала старая открытка, найденная при разборе вещей. Детский почерк, кривые буквы: «Мамочка, это наш самый лучший дом на свете». Подпись: «Света, 7 лет».
Она держала эту открытку в руках и наконец понимала. Понимала, что продала не квартиру. Она продала дом. Продала историю. Продала мать. Продала себя. И теперь сидела в этих новых, дорогих, красивых стенах и была совершенно одна. Успешная. Самостоятельная. Потерянная.
А в пансионате «Березовый рай» Анна Петровна легла спать. Укрылась пледом, закрыла глаза. Завтра будет новый день. Такой же, как сегодня. Завтрак в восемь, прогулка в девять, обед в час. Жизнь по расписанию. Спокойная. Безопасная. Пустая.
Но своя.