... Несколько лет назад мне прислали три толстые общие тетради с воспоминаниями младшего брата моего дедушки на память. Прислала его дочь Ольга Владимировна Олимпиева из Казани. Её папа Владимир Пантелеймонович Олимпиев долгие годы прожил в Казани и записывал воспоминания о своей семье.
Мне давно хотелось знать историю своих предков, но... Когда был жив дедушка, я был мал, юн и мне все это не было интересно. Потом дедушка умер и узнать историю семьи стало не у кого. И вот, спустя десятилетия, мне написала дочь младшего брата моего дедушки, а затем прислала тетради с воспоминаниями. На тот момент уже не было в живых ни её папы, ни моего дедушки.
Я перечитал эти три толстые тетради раза три. И всякий раз находил в них что-то особенное. Мой дедушка - Олимпиев Николай Пантелеймонович - снимал Саратов с 1934 (по некоторым данным с 1937) года. Я уже писал о нем.
Настало время публиковать воспоминания Владимира Пантелеймоновича Олимпиева. А это целый пласт истории. С дореволюционного времени по 1970-е годы 20 века.
Фотографий для оформления первых постов не очень много, а посему буду их дозировать.
"Давно задумана эта книга. Много лет тому назад. Решил начать работу, когда сыну исполнилось полвека. Пусть дети наши не превращаются в Иванов, не помнящих своего родства, и узнают свою родную историю.
Лет триста тому назад какой-то татарин Алим из Золотой Орды или Казанского ханства полюбил всем своим горячим сердцем девушку, русскую красавицу Аксинью, и взял ее себе в жены. Их восьмерых детей русские односельчане прозвали Алимовыми.
Так и возник этот род. За многие поколения татарская кровь Алима многократно разжижалась новой русской кровью, и все-таки в генах моего поколения в нашей семье что-то Алимовское, какая-то его частичка осталась.
Отец.
Дорогой наш несравненный папа был великим тружеником.
Постоянно его не покидала мысль с неотступным вопросом, как прокормить семью, какую дополнительную работу найти, чтобы как-то свести концы с концами. Старался казаться строгим, но никогда так и не сумел скрыть свою доброту и любовь к нам.
Она всегда прорывалась наружу, и в который раз мы, бесконечно любящие его дети, убеждались, что не изменился наш папа. Такой же хороший, каким был всегда. Родился он в русской крестьянской семье в селе Мокрая Ольховка, Гусельской Волости, Камышинского уезда, Саратовской губернии в 1881 году.
Папа был старшим сыном, и все главные заботы в семье легли на его плечи. Он вынянчил, выхаживал шесть младших братьев и сестру, выполнял много разных работ по хозяйству.
Отец его был сурового нрава, все малейшие отклонения от домостроя пресекались немедленно, не дал образования своему старшему сыну, прервав её в самом начале. «Работать надо, нечего бездельничать», — сказал он уже после рождественских каникул в церковно-приходской школе.
Так наш дорогой папа не закончил и половины третьего класса. А как он хотел учиться! По своей тяге к знаниям я, наверное, смог бы понять папу, как тяжело ему было расставаться со своей мечтой. Всю жизнь он занимался самообразованием, постоянно выписывал полное собрание сочинений классиков, два или три журнала, в том числе «Науку и Жизнь» в издании Сытина и «Ниву», богатые иллюстрациями.
Мы, дети, пристрастились к науке с раннего детства. Мудрый папа не запрещал нам трогать, смотреть и читать его книги и журналы. Багаж тех знаний очень пригодился в жизни.
Мы аккуратно обращались с книгами, потому что всегда видели, как они дороги для папы, а он по достоинству ценил это. Помню, что еще в начале третьего класса прочитал в общедоступном изложении «Курс астрономии» по Фламмариону. Понравилось мне тогда явление звездного параллакса.
Ранее знакомство с журналом «Наука и жизнь» заметно помогло мне в дальнейшем учёбе и в техникуме, и в авиационном институте. А папа всё-таки осуществил свою давнюю мечту — стать инженером.
В 1938 году он окончил Харьковский институт инженеров транспорта, через год, как мы, его сыновья, окончили Харьковский авиационный институт. Было ему тогда 57 лет. В институт он был направлен по путевке с производства, в счет набора старых кадровиков железнодорожного транспорта.
По возрасту он был самым старшим среди них. После окончания института его, молодого специалиста, направили в правление Рязано-Уральской железной дороги в качестве начальника технического вооружения дороги в город Саратов, но начну все по порядку. Взяли отца в армию, служил четыре года в железнодорожных войсках на китайской восточной железной дороге в городе Харбине и Хайларе, в 1904 году демобилизовался.
На радостях перед отъездом на родину, ведь тогда шла русско-японская война, он и его товарищ выпили по бутылке пива в буфете вокзала. В бутылке товарища пиво казалось ядовитым, и через несколько минут он скончался.
Эта трагедия для папы была невыносима, и в поезде он заболел. Дорога была длинная, больше десяти тысяч верст до дома. Ехали три недели с лишним, и все это время он испытывал тревожное состояние, не мог придумать, как объяснить отцу своему, что у папы теперь другая фамилия.
Уехал в армию Алимовым, а возвращался Олимпиевым. Он боялся гнева отца, и это повлияло на всю его дальнейшую судьбу.
А дело было так. Когда прибыл в качестве новобранца на строительство стратегической китайско-восточной железной дороги (КВЖД), на станцию Хайлар, там формировался железнодорожный полк. Его зачислили в подразделение по ремонту путей. При перекличке личного состава папа услышал примерно такое.
- Иванов!
- Я!
- Петров!
- Я!
- Сидоров!
- Я!
- Олимпиев!
В конце переклички полковой писарь спросил, кого не выкликали.
- Меня! - сказал папа.
- Как фамилия?
- Алимов Пантелеймон Федотович.
- Фамилию Олимпиев слышал?
- Да.
- А почему не откликнулся?
- Я же не Олимпиев, а Алимов.
- Вот ты как раз Олимпиев и есть. Теперь, как только назову эту фамилию, откликайся, потому что так я тебя записал.
- Как же это?
- А так. Не понравилась мне твоя фамилия, Вот и изменил её на греческую красивую.
- Она может быть и красивая, но не моя.
- Молчать! Ты слышал, что теперь стал Олимпиевым?
Отец не отвечал. Писарь подошёл к нему и ударил по щеке.
- На месяц в карцер захотел, — заорал он, весь даже побелев от злости.
- Нет, — наверное, так же побелев, — ответил наш бедный папа.
- То-то! Вольно!
С тех пор при перекличках папа стал отзываться на новую фамилию.
За все годы военной службы он так и не решился написать об этом своему деспоту-отцу. Пока наш папа был в железнодорожных войсках, на его родине умерли от коклюша два сына, Коля и Ваня. Вернувшись домой в мокрую Ольховку, папа так и не смог ужиться с моим дедом Федотом и уехал вместе со всей семьей мамой и старшей моей сестрой Леной на Дальний Восток навсегда.
Стал работать на строительстве Амурской железной дороги. Вначале был ремонтным рабочим, а потом стал телеграфистом.
Амурская дорога сложилась, и семья переезжала с одной станции на другую и постепенно росла.
Старший брат Коля родился в Сибири и ему дали это имя в честь первенца, который скончался в Мокрой Ольховке от коклюша, на станции Кавекта. Я в Забайкалье, на станции Куэнга Сретенского района Читинской области. Младший брат Борис родился в Центральной Сибири, на станции Таптугары, недалеко от станции Могоча.
Если посмотреть на карту железных дорог СССР и провести вертикальную линию вверх от станции Могоча, то она пересечется со станцией Тында - столицей БАМа. В Могоче папа работал много лет начальником станции, вплоть до 1921 года.
Сложное было тогда время.
Вот в 1917 году революция всколыхнула всех. Всю Могочу. Мне не было и трех с половиной лет, но я хоть и смутно, но помню, как матросы, возвращающиеся с тихоокеанских кораблей, «наводили порядок» в Могоче.
Вывешенные под крышами всех домов железнодорожников трехцветные флаги по поводу дня рождения кого-то из семьи дома Романовых, матросы в тельняшках и бушлатах срывали и бросали в грязь. Взамен вывешивали красные флаги, вернее просто красное полотнища. Демонстранты с красными флагами собрались на перроне вокзала, потом все шли на кладбище на ближайшей сопке, чтобы почтить память павших за революцию.
Не помню как я, один, без родных, очутился среди чужих людей с красными флагами, но я шел вместе с ними до последнего дома в поселке и только тогда свернул к крыльцу, поднялся по ступенькам, зашел в дом и сказал: «Мама!»
А на меня с любопытством смотрели совсем чужие люди, и никого из родных не было. Тот страшный момент запомнился навсегда. Показалось, что я потерял все самое дорогое в жизни, а люди эти оказались добрыми и ласковыми, напоили меня чаем и даже дали конфету, а я, кстати, давно уже не помнил, когда последний раз держал ее в руках.
Хорошие женщины расспросили меня, а когда им стало ясно, что я сын начальника станции Могоча, обрадовались, потому что все знали папу и очень уважали его. Вновь увидев маму, я так обрадовался, что радость эта показалась мне безграничной. То было настоящее, абсолютное счастье человека на земле.
Папу любили его братья и стали съезжаться «на огонек» его доброго сердца в далекой для них Сибири. Первым приехал дядя Ваня, потом тетя Нюра, а затем, когда мы жили уже в городе Хабаровске на Дальнем Востоке, приехал дядя Миша. Папа устроил их на работу и обеспечил квартирой. Первое время жили у нас.
Дядя Ваня служил в армии еще до революции. Когда папа вернулся после военной службы на родину, то свою тайну о перемене фамилии поведал только своему любимому брату Ване, а тот так был заворожен этим событием, что когда прибыл новобранцем в армию, сам рассказал полковому писарю, что у брата изменили фамилию.
Просил изменить на такую же и ему. «Хорошо, что ты сказал об этом до того, пока я не записал в список личного состава, а то ведь не зря говорят, что записано пером не вырубит топором, — сказал писарь. Будь по-твоему», — и записал «Алимпиев».
- Да не Алимпиев, а Олимпиев, — сказал дядя Ваня.
- А вот теперь-то уже поздно, быть тебе Олимпиевым до скончания твоих дней.
Так и получилось. Когда началось братание солдат на русско-немецком фронте в империалистическую войну, дядя Ваня Олимпиев был избран депутатом в Советы от солдат-фронтовиков. И вот на станции Могоча работали теперь два брата и сестра, и у всех разные фамилии, Олимпиев, Алимпиев и Алимова.
Трудная была работа у папы в это сложное историческое время: революция и гражданская война. В Могоче власть захватывалась по-партизански, то «семеновцами», то «колчаковцами», то партизанами во главе с Сергеем Лазо, то эшелонами чехов, мадьяров и опять партизанскими отрядами. Потом была японская интервенция и окончательно установилась Советская власть. Бывали и времена разгула бандитизма, тогда каждому железнодорожнику выдавалась винтовка с боевым патроном. По ночам вооруженный рабочий патруль охранял территорию станции и поселка с домами железнодорожников. В то время ДВР - Дальневосточная Республика - была буферным государством связи, потому как другой связи с остальной страной не было.
Циркулировали свои бумажные деньги ДВР. Одно время вместо бумажных денег функционировала система оплаты труда только золотом, золотым песком. Тогда вокруг станции Могоча работали 59 государственных золотых приисков.
Даже ребята постарше нас «мыли» золото при помощи деревянных лотков на территориях заброшенных нерентабельных приисков.
Помню, и у нас в семье были крошечки, как игрушечные, весы с роговыми чашками, которые удерживались четырьмя шелковыми нитками. В левой руке держали кольцо, закрепленное на П-образной раме, а между ее плеч на оси раскачивалось коромысло с чашками.
Правой рукой на правую чашку ставили крошечные гирьки, на левую чашку насыпали золотой песок. Его развешивал папа, когда рассчитывался с китайцами за покупки. Тогда очень много китайцев жило в Могоче. Эта станция уже в то время была большим железнодорожным узлом с коренным депо, мастерскими, товарными пакгаузами.
Железнодорожники жили в добротных типовых казенных домах. Жили как одна большая семья, ходили друг к другу в гости, встречали вместе праздники. И когда откуда-то появилась книга о гипнозе, то она переходила из рук в руки, побывала во всех домах.
Прочитал эту книгу и папа. В то время мама сильно простудила руку и пришлось даже лечь в больницу. Как назло заболел и помощник начальника станции, и папа вынужден был дежурить ночью за него, а мы, трое детей, где я самый младший, в то время остались одни дома. После уже папа рассказывал нам.
«Прочитал я эту книгу о гипнозе и понял, что она может принести не только пользу, но и большой вред. Вот сейчас дети наши остались одни, думаю о них и невольно могу внушить им страх. За старших не боюсь, а вот младший, самый маленький наш Володя, проснется и испугается, и надумает прийти ко мне. И ведь придет, обязательно придет.
Как же он выйдет из дома? Через парадный выход? Там ведь тамбур и две двери. Обе заперты на ключ, не полезет же он через окно. А вот через черный ход сможет. Кухонная дверь забирается только на толстый откидной крючок. Он прикреплен ниже ручки. Володя может дотянуться и достать.
А как же он слезет с кровати? Через борт упадет на пол, если только догадается опуститься по ножке кровати. Вот тогда, как не гнал от себя эту тревожную мысль, как не старался отделаться от нее, так ничего и не получилось. Понял окончательно, придет Володя, тут уже ничего не поделаешь, придет. И ты пришел».
Ту ночь я запомнил на всю жизнь. Приснился мне ты, папа. Как-то сразу проснулся, привстал с постели, посмотрел вокруг. Лена и Коля спали. Мне стало страшно, как будто я здесь совсем-совсем один. Почему-то не стал будить их, а подумал, пойду к папе на станцию. А ведь я у тебя там, в кабинете и в самом здании станции никогда не был в этом двухлетнем возрасте.
Спал-то в деревянной кроватке на длинных ножках с высокими за решетчатыми бортами, почти в мой рост. И кровать-то была под пологом. Понял я тогда сразу, что если вылезти через борт, упаду на пол, пододвинулся к углу кровати и стал спускаться по ножке.
Почему-то быстро догадался, что через парадный выход не выйду, там двери заперты, и в окно нельзя вылезать, а вот через дверь из кухни я выйду, и вот я во дворе. Была тогда поздняя осень, холодная, темная звездная ночь. И я в легкой ночной рубашонке и босиком. Помню, как ко мне сразу две собаки подбежали, а потом еще «Жалко же!» Я почему-то не испугался их, они лаяли, они не лаяли и не тронули меня, их головы были выше моей.
Все вместе мы вышли со двора и направились к станции. Дорога немного под горку, под ногами мелкие камешки и хвоя от лиственниц. Они вековыми великанами росли, по одной стороне дороги, и, наверное, были моими ориентирами до самой станции.
Так, без шума, мы и шли. Потом собаки оставили меня, подошло к станции один. Расстояние от дома до твоего кабинета не меньше километра, как я понимаю сейчас. Входная дверь поскрипывала от ветра, открылась слегка, я тянул ее не за ручку, а за край, прошел маленький коридор, опять легко открывающаяся дверь, вошел в комнату, где по всему полу, лежали люди в тулупах.
Осторожно протискивался между ними и подошел к двери твоего кабинета, попробовал открыть, но никак не мог. Вдруг она сама открылась, и увидел тебя. Удивился тогда, почему ты плачешь. «Папа, кто обидел тебя?» «Это я так», — сказал ты, — А слезы все чаще и чаще капались глаз на щеки и лились по ним.
Ты схватил меня на руки, прижал к груди и почему-то сказал: «Прости меня, сыночек мой!» «Папочка, а почему дяди спят на полу?» «Это отдыхает бригада с товарного поезда после трудной поездки, и ночью все они поедут с другим поездом».
Больше в памяти ничего не осталось. Смутно помню, как дорогая наша мама вдруг собрала вместе всех нас детей, установила на колени перед иконами, сама устало опустилась, и все мы молились, чтобы папу не убили какие-то злые люди...".
Продолжение следует...
#Саратов #город #Моя_саратовская_жизнь #история #краеведение #интересно #воспоминания #семья #Могоча #революция #гражданскаявойна