Центр среагировал быстро. К Фуксу был приставлен новый связной — человек, который мог ездить по стране без подозрений и встречаться с ним в городках около Лос-Аламоса. Этим человеком стал Гарри Голд — химик из Филадельфии, работавший на советскую разведку уже почти 10 лет. Настоящее имя его было Генрих Голодницкий — сын еврейских эмигрантов из России, тихий, неприметный человек средних лет, который растворялся в толпе. Он согласился работать на СССР из тех же идеологических соображений, что и Фукс, хотя был менее образован и более наивен.
Голд получил инструкции, условные знаки для опознания, график встреч. Первая встреча была назначена на улице в Санта-Фе в феврале 1944 года. Опознавательные знаки: Голд с журналом в руке, Фукс с зелёной книгой. Пароль: Голд говорит — «Я от Джона». Фукс отвечает — «А я думал, от Дэйва». Они встретились, обменялись несколькими фразами, и Фукс передал пакет с документами, спрятанный в газете. Всё заняло меньше двух минут. Случайный прохожий увидел бы двух мужчин, которые о чём-то коротко поговорили на улице и разошлись. А в пакете лежали схемы имплозивной линзы, расчёты критической массы плутония, данные об инициаторе на основе полония и бериллия — информация, за которую разведки других стран убивали бы. И она текла через Гарри Голда в Нью-Йорк, оттуда в Москву, где советские физики жадно изучали каждую строчку, каждую формулу, понимая, что держат в руках ключ к величайшей военной тайне века.
Гарри Голд был полной противоположностью Клаусу Фуксу. Где Фукс был замкнутым и сдержанным, Голд оказался человеком нервным и говорливым. Где Фукс действовал из холодной логики, Голд руководствовался романтическими представлениями о справедливости и братстве народов.
Родился он в 1911 году в Швейцарии, куда его родители эмигрировали из России, спасаясь от погромов. Через несколько лет семья перебралась в Америку и поселилась в Филадельфии, где отец открыл небольшую мастерскую по изготовлению мебели. Генрих, как его тогда звали, рос способным мальчиком, увлекался химией, мечтал стать учёным. Но Великая депрессия разрушила эти планы. Семья обанкротилась, отец потерял мастерскую, и Генриху пришлось бросить учёбу и идти работать, чтобы прокормить родителей и младших братьев.
Он устроился лаборантом в химическую компанию, по вечерам учился заочно, получил диплом химика, но большой карьеры не сделал. Работа была скучной, рутинной, жизнь казалась серой и бессмысленной. И тут в его жизнь вошёл человек, который предложил ему почувствовать себя нужным. В 1935 году один из коллег Голда, сочувствующий коммунистам, познакомил его с советским агентом. Тот был обаятелен, говорил о светлом будущем человечества, о том, как Советский Союз строит общество без эксплуатации, где наука служит народу. Голда это зацепило. Ему предложили помогать советской промышленности, передавать техническую информацию о химических процессах — ничего военного, просто помощь дружественной стране. Голд согласился — сначала из любопытства, потом втянулся. Его перевербовали, дали кодовое имя, научили элементарной конспирации. Он стал курьером, передаточным звеном между агентами и резидентурой в Нью-Йорке.
Работа была нервной — постоянный страх провала, встречи в условленных местах, пароли, тайники. Но Голд чувствовал себя героем, участником великого дела. Он жил двойной жизнью: днём — скромный химик в лаборатории, вечерами — курьер советской разведки. Семье и друзьям он рассказывал небылицы о командировках и дальних родственниках, которых навещал по выходным. На самом деле он колесил по стране, встречаясь с агентами и забирая у них материалы.
К 1944 году за плечами Голда было уже почти 10 лет работы на советскую разведку. Его считали надёжным, проверенным человеком, хотя профессиональные разведчики морщились от его манеры излишне драматизировать всё происходящее. Когда из Москвы пришло указание наладить связь с важным источником в Лос-Аламосе, выбор пал на Голда. Его куратор, Анатолий Яковлев, работавший под прикрытием вице-консула в советском консульстве в Нью-Йорке, провёл инструктаж: встречи должны происходить в Альбукерке или Санта-Фе — городках недалеко от секретной лаборатории; график встреч — раз в три–четыре месяца, чтобы не привлекать внимание; опознавательные знаки, пароли, запасные варианты на случай провала. Голд заучивал всё наизусть, записывал на бумаге и тут же сжигал. Он нервничал больше обычного, понимая масштаб задания. Это был не очередной чертёж химической установки, а информация об атомной бомбе. Провал означал бы не просто тюрьму, а электрический стул.
Первая встреча в феврале 1944 года прошла гладко. Голд приехал в Санта-Фе поездом, снял номер в дешёвой гостинице, вышел на улицу в назначенное время. Фукс появился точно по расписанию. Они обменялись паролями, Фукс передал пакет, спрятанный в сложенной газете. Разговор длился меньше минуты. Голд вернулся в гостиницу, спрятал пакет в подкладку чемодана и уехал следующим поездом в Альбукерке, оттуда в Филадельфию, где передал материалы Яковлеву. Всё было просто и эффективно.
Следующие встречи проходили по той же схеме. Голд приезжал, они встречались на улице или в парке, обменивались несколькими словами, передавался пакет, Голд уезжал. Иногда Фукс приезжал в Альбукерке, и они встречались там. Один раз встретились даже в Бостоне, куда Фукс ездил на научную конференцию. Фукс был идеальным источником — пунктуальный, собранный, никогда не опаздывал, не паниковал, передавал материалы высочайшего качества. Голд восхищался им, хотя в душе побаивался этого холодного немца с непроницаемым лицом.
Между ними никогда не возникало личных отношений: они не болтали о погоде, не интересовались жизнью друг друга, не обменивались мнениями. Встреча была чисто деловой операцией: пароль, передача пакета, короткое подтверждение следующей встречи, расставание. Фукс не знал настоящего имени Голда, называл его просто Реймонд, как представился тот при первой встрече. Голд знал Фукса как доктора Фукса или просто Клауса — больше никаких подробностей. Такова была конспирация: чем меньше знаешь, тем меньше сможешь рассказать, если схватят.
Но с каждой встречей Голд всё больше нервничал. Он ездил по одним и тем же маршрутам, останавливался в одних и тех же гостиницах, боялся, что кто-то заметит закономерность. Ему казалось, что за ним следят, что каждый прохожий — агент ФБР, что каждый взгляд полон подозрения. Яковлев успокаивал его, говорил, что проверки показывают: хвостов нет, всё чисто. Но Голд не мог избавиться от тревоги.
Весной 1945 года произошёл случай, который едва не сорвал всю операцию. Яковлев приказал Голду за одну поездку встретиться сразу с двумя агентами — с Фуксом в Санта-Фе и с другим источником, молодым солдатом по имени Дэвид Грингласс, который работал техником в Лос-Аламосе и тоже передавал информацию. Это грубо нарушало правила конспирации: один курьер не должен обслуживать двух агентов в одной поездке. Но центр торопил, требовал свежей информации, и Яковлев рискнул.
Голд встретился сначала с Фуксом утром, получил пакет с чертежами, затем поехал в Альбукерке, где в тот же день встретился с Гринглассом около его дома. Это была фатальная ошибка. Грингласс позже, когда его арестуют, вспомнит человека, который приезжал к нему в июне 1945 года, вспомнит детали, описание, манеру речи — и это описание выведет следователей на Гарри Голда, а через Голда — на Фукса. Но тогда, весной 1945 года, об этом никто не думал. Война шла к концу: Германия капитулировала, Красная армия штурмовала Берлин. А в пустыне Нью-Мексико учёные готовились к первому испытанию атомной бомбы, и каждая деталь этой подготовки аккуратно фиксировалась Клаусом Фуксом и передавалась через Гарри Голда в Москву, где советские физики лихорадочно работали над собственным проектом, используя украденные чертежи как дорожную карту к апокалипсису.
Чтобы понять масштаб того, что передавал Фукс, нужно представить себе, что атомная бомба — это не просто большой взрыв, а результат невероятно сложных физических процессов, которые нужно было рассчитать с ювелирной точностью. Советские учёные работали над собственным проектом, но двигались ощупью, проверяя каждую гипотезу экспериментами, теряя месяцы на тупиковые направления. Фукс же давал им готовые решения, выстраданные американцами и британцами за три года напряжённой работы и миллиарды долларов. Он передавал не просто отдельные формулы или схемы, а целостную картину того, как создать работающее ядерное оружие.
Первые материалы, переданные ещё из Британии в 1942 и 1943 годах, касались теоретических основ: расчёты критической массы урана-235, принципы цепной реакции, методы разделения изотопов газодиффузионным способом. Это была база, фундамент, без которого дальнейшая работа была бы невозможна.
Когда Фукс попал в Лос-Аламос, информация стала намного конкретнее и ценнее. Он передал детальное описание двух типов бомб, над которыми работали американцы. Первое — урановая бомба пушечного типа, получившая название «Малыш». Принцип её работы был относительно прост: две докритические массы урана-235 размещались по концам трубы, затем одна масса выстреливалась в другую с помощью обычного порохового заряда, создавая критическую массу и запуская неуправляемую цепную реакцию. Фукс передал точные размеры, массу урана, конструкцию ствола, скорость сближения масс, время до взрыва. Советские инженеры получили практически готовый чертёж, который можно было воспроизвести один к одному.
Но настоящим сокровищем была информация о второй бомбе — плутониевой, с имплозивным механизмом. Здесь всё было намного сложнее, и именно здесь гений Фукса как математика проявился в полной мере. Плутоний-239 нельзя было использовать в пушечной схеме — он слишком быстро начинал цепную реакцию, бомба взорвалась бы преждевременно с минимальным эффектом. Требовался другой подход. Плутониевое ядро нужно было сжать со всех сторон одновременно с огромной силой и абсолютной симметрией, чтобы плотность металла возросла настолько, что начнётся взрывная цепная реакция деления.
Для этого вокруг плутониевого шара размещались взрывные линзы — специально сформированные куски взрывчатки разной плотности, которые при одновременной детонации создавали сходящуюся волну сжатия. Малейшая ошибка в расчётах — и волна пойдёт неравномерно, ядро деформируется, взрыв будет слабым или вообще не произойдёт. Фукс передал полные расчёты формы этих линз, их расположение, состав взрывчатых веществ, время детонации с точностью до миллионных долей секунды. Он описал систему 32 детонаторов, которые должны были сработать абсолютно синхронно, и электронную схему их запуска.
Ещё одна критическая деталь, которую передал Фукс, — инициатор нейтронного потока, крошечное устройство в самом центре плутониевого ядра. Проблема в том, что цепная реакция не начнётся сама по себе, даже в критической массе. Нужен первичный источник нейтронов, чтобы запустить процесс. Американцы разработали гениальное решение: полый шарик из бериллия с полонием-210 внутри, разделённый тонкой оболочкой. При сжатии во время имплозии оболочка разрушалась, полоний и бериллий смешивались, начиналась реакция, выделялся мощный поток нейтронов и запускалась цепная реакция деления плутония. Фукс передал точный состав, размеры, массу полония, конструкцию оболочки. Без этой информации советские учёные потратили бы годы на поиски работающей конструкции инициатора.
Были и другие детали: отражатель нейтронов из урана или бериллия, который окружал плутониевое ядро и возвращал часть нейтронов обратно, увеличивая эффективность взрыва; защитная оболочка, предотвращающая преждевременное разогревание ядра; система предохранителей и дистанционного подрыва. Фукс также передал информацию о производстве делящихся материалов. Он описал принцип работы реакторов в Хэнфорде, где из урана-238 получали плутоний путём облучения нейтронами; процесс разделения изотопов урана на заводах в Ок-Ридже методом газовой диффузии — технологию, требующую тысяч каскадов и колоссальных энергозатрат; проблемы коррозии, с которыми столкнулись американцы, и способы их решения; очистку плутония от примесей химическими методами.
Всё это были не просто теоретические выкладки, а практический опыт, добытый через множество проб и ошибок, через аварии и неудачные эксперименты. Советские инженеры получили возможность избежать тех же граблей, сэкономить годы работы и миллионы рублей. Говорят, что когда Игорь Курчатов впервые увидел материалы от Фукса, он несколько часов просидел над ними в молчании, потом сказал только: «Это невероятно. Это меняет всё».
Особенно ценной была информация о результатах испытаний и расчётах мощности взрыва. Фукс передал данные о том, сколько плутония фактически вступило в реакцию, какой процент энергии выделился, как распространялась ударная волна, какая температура достигалась в центре взрыва, уровни радиации на разных расстояниях. Эти данные позволяли советским физикам откалибровать свои собственные расчёты, понять, где теория расходится с практикой, какие поправки нужно вносить.
Фукс по памяти восстанавливал диаграммы, таблицы, графики. Его математическая память была феноменальной — он мог запомнить многостраничный отчёт, прочитав его один раз, и потом точно воспроизвести все ключевые данные. Он не выносил оригиналы документов — это было бы слишком опасно. Он переписывал всё от руки, своими словами, но с сохранением всех важных цифр и формул. Пакеты, которые он передавал Голду, содержали десятки страниц плотно исписанной бумаги, схем, формул, заметок на полях.
Позже, когда всё откроется, американские эксперты будут анализировать, насколько информация от Фукса ускорила советскую программу. Оценки разойдутся от двух до пяти лет. Но все сойдутся в одном: без Фукса советская бомба появилась бы значительно позже, возможно, только в начале 1950-х. А это означало бы несколько дополнительных лет американской ядерной монополии, что могло бы радикально изменить расклад сил в послевоенном мире.
Когда 29 августа 1949 года на полигоне в Семипалатинске прогремел первый советский ядерный взрыв, американцы были шокированы. Они рассчитывали, что у СССР уйдёт ещё минимум пять лет. Бомба РДС-1, которую на Западе назовут «Джо-1» в честь Сталина, была почти точной копией американского «Толстяка» — плутониевой бомбы имплозивного типа. Схожесть конструкции была настолько очевидной, что не оставляла сомнений — у Советов были чертежи. Началась охота на крота, и след вёл прямо к тихому немецкому физику, который всё это время продолжал спокойно работать, уже вернувшись в Британию.
Ночь с 15 на 16 июля 1945 года Клаус Фукс провёл без сна. Он находился на полигоне Тринити в пустыне Хорнада-дель-Муэрто, что в переводе с испанского означало «путешествие смерти человека». Название оказалось пророческим. Через несколько часов здесь должно было произойти событие, которое навсегда изменит человеческую цивилизацию — первое испытание атомной бомбы.
Учёные и военные разместились в бункерах и наблюдательных пунктах на расстоянии около 10 километров от нулевой точки. Бомба висела на стальной башне высотой 30 метров, окружённая приборами и кабелями. Это был «Гаджет», как окрестили первое плутониевое устройство — плод трёх лет напряженнейшей работы тысяч людей и двух миллиардов долларов.
Погода не благоприятствовала: шла гроза, молнии полосовали небо, дул сильный ветер. Испытания дважды откладывали, но к рассвету ветер стих, и генерал Гровс дал добро. Обратного отсчёта в привычном понимании не было — просто в 5 часов 29 минут утра замкнулась последняя цепь.
Фукс стоял рядом с другими учёными в бункере, защищённый толстыми бетонными стенами. Все надели тёмные очки, чтобы защитить глаза от вспышки. В последние секунды перед взрывом воцарилась абсолютная тишина, прерываемая только шумом приборов и учащённым дыханием людей. Кто-то шептал молитву, кто-то затянулся сигаретой дрожащими руками. Оппенгеймер стоял, вцепившись в столб, его лицо было напряжено до предела.
И вдруг пустыня вспыхнула светом ярче тысячи солнц. Первой пришла вспышка — ослепительная, белая, заливающая всё вокруг нестерпимым сиянием. Даже через тёмные очки и закрытые веки свет проникал, заставляя зажмуриться. Фукс видел кости собственных рук, подсвеченные изнутри, как на рентгене. Вспышка длилась несколько секунд. Потом пошла ударная волна. Земля задрожала, бункер затрясся, посыпалась пыль с потолка. Грохот был оглушительным, как будто небо раскололось надвое. А потом все увидели гриб.
Огненный шар поднимался в небо, расширяясь и меняя цвета — от ослепительно-белого к жёлтому, оранжевому, багровому, фиолетовому. Он поднимался всё выше, втягивая за собой пыль и обломки башни, формируя ножку гриба. Наверху шар расплющился, образовав характерную шляпку, которая продолжала расти, достигая нескольких километров в диаметре. Облако поднялось на высоту больше 12 километров, пробив тропосферу. Цвета переливались, внутри клубились вихри, по краям бежали языки пламени. Это было прекрасно и ужасно одновременно.
Кеннет Бейнбридж, руководитель испытания, повернулся к Оппенгеймеру и сказал: «Теперь мы все сукины дети». Сам Оппенгеймер позже вспоминал строку из индуистского священного текста «Бхагавадгита»: «Я стал Смертью, разрушителем миров». Некоторые учёные плакали, некоторые обнимались и поздравляли друг друга. Военные радовались как дети, а Фукс молча смотрел на рассеивающееся облако и думал о том, что он только что стал свидетелем начала новой эры.
Мощность взрыва оказалась около 21 килотонны — эквивалент 21 тысячи тонн тротила. Это превзошло самые оптимистичные прогнозы. На месте башни образовалась воронка глубиной 3 метра и диаметром 100 метров. Песок в радиусе километра спёкся в зелёное стекло, которое позже назовут тринититом. Температура в эпицентре достигла нескольких миллионов градусов — горячее, чем поверхность Солнца. Радиация зашкаливала, приборы сходили с ума.
Учёным дали несколько часов на отдых, но уже к полудню Фукс вернулся к работе. Нужно было анализировать данные, сверять с расчётами, понимать, что сработало так, как планировалось, а что оказалось неожиданностью. Он методично изучал показания сейсмографов, измерения радиации, фотографии, сделанные с高速 камерами. Каждая цифра фиксировалась в его памяти. Через несколько дней он встретится с Голдом и передаст подробный отчёт об испытании. Москва получит полную картину того, как работает атомная бомба на практике, а не только в теории.
Но Фуксу некогда было предаваться рефлексии — война с Японией продолжалась, и теперь нужно было готовить боевые бомбы для реального применения. Урановый «Малыш» был почти готов — его даже не стали испытывать, конструкция считалась настолько надёжной, что сомнений не возникало. Плутониевый «Толстяк», аналог испытанного «Гаджета», дорабатывался для сброса с бомбардировщика. Фукс участвовал в финальных расчётах, проверял цифры, консультировал инженеров.
6 августа 1945 года бомбардировщик «Энола Гей» сбросил «Малыша» на Хиросиму. Город перестал существовать. 70 тысяч человек погибли мгновенно, ещё десятки тысяч умерли в последующую неделю от ожогов и радиации. 9 августа «Толстяк» упал на Нагасаки — 40 тысяч погибших в первые секунды, город превратился в руины. Япония капитулировала 15 августа. Вторая мировая война закончилась.
Фукс следил за новостями с тяжёлым чувством. Он понимал, что его расчёты, его формулы, его работа непосредственно привели к гибели сотен тысяч людей. Можно было сказать себе, что это была военная необходимость, что бомбы предотвратили вторжение в Японию и спасли миллионы жизней с обеих сторон. Можно было повторять, что виноваты японские милитаристы, развязавшие войну. Но ночами, когда он лежал в своей койке в Лос-Аламосе, перед глазами стояли кадры из Хиросимы — тени людей, выжженные на стенах зданий, силуэты тех, кто испарился в первые доли секунды после взрыва. Он не был монстром, лишённым эмоций. Он был человеком, который принял решение и теперь нёс груз последствий. Но это ещё больше убеждало его в правильности выбора: если такое оружие будет только у одной страны, она сможет диктовать миру свою волю под угрозой уничтожения. Нужен баланс, нужен противовес. И он, Клаус Фукс, делает всё, чтобы этот баланс создать.
В сентябре 1945 года большую часть учёных из Лос-Аламоса начали увольнять. Война закончилась, проект выполнил задачу. Многие хотели вернуться к мирной жизни, к университетам и семьям. Фукс тоже должен был вернуться в Британию, но его задержали ещё на несколько месяцев. Нужно было оформить документацию, передать дела, завершить некоторые расчёты. Он использовал это время, чтобы собрать максимум информации о дальнейших планах. Американцы уже работали над новым, ещё более мощным оружием — водородной бомбой, основанной на термоядерном синтезе. Принцип был другой — не деление тяжёлых ядер, а слияние лёгких, что могло дать взрыв в сотни и даже тысячи раз мощнее атомной бомбы. Фукс изучал все доступные материалы по этой теме, понимая, что начинается новый виток гонки вооружений.
Продолжение следует...