— Сергеевна, ты там живая? — сквозь гул винтов прорвался хриплый голос пилота. — Лицо у тебя такое, будто на расстрел летим, а не на вахту.
Вероника вздрогнула и оторвала взгляд от иллюминатора, за которым бесконечным зеленым одеялом плыла тайга.
— Живая, Михась. Просто задумалась.
— Ты это брось. Тайга тоску не любит. Она ее чует, как зверь кровь. Сюда надо с чистым сердцем или с пустым. А у тебя там тяжесть.
— С пустым, — тихо отозвалась она, снова прижимаясь лбом к холодному стеклу. — У меня там, Михась, выжженная пустыня.
Вертолет шел низко, почти цепляя брюхом верхушки исполинских елей. Вибрация старой машины передавалась всему телу, но эта крупная, механическая дрожь была Веронике даже приятна. Она действовала как анестезия, заглушая тот тонкий, скулящий звон, который поселился в её голове месяц назад.
Сорок девять лет. Страшная цифра, если вдуматься. Рубикон. Двадцать пять из них она провела в стерильных операционных областного центра травматологии. Она знала анатомию человека лучше, чем план собственной квартиры. Она умела собирать раздробленные кости, сшивать сосуды, запускать остановившиеся сердца. Она привыкла к запаху крови, к стонам, к жесткому ритму дежурств, когда решение нужно принимать за доли секунды.
Но весь этот опыт оказался бесполезным мусором перед лицом тихой семейной катастрофы. Она оказалась совершенно не готова к оглушительной тишине их уютной кухни и холодному, почти брезгливому тону мужа. Он не кричал, не бил посуду. Он просто размешивал сахар в чашке и, не глядя на нее, произнес те самые слова:
«Я устал, Вера. Устал от твоей работы, от твоих ночных звонков, от запаха лекарств. И от тебя устал. Я встретил другую. Она живая, у нее есть время жить. Я ухожу».
В тот момент Вероника не стала скандалить. Не стала выяснять, кто «она», сколько это длится и как делить дачу. Она просто физически ощутила, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, лопнула главная струна. Словно перегорел основной предохранитель, отвечающий за веру в людей и смысл существования.
Вероника уволилась через неделю. Коллеги крутили пальцем у виска, главврач уговаривал, сулил отпуск. Она молча подписала обходной, так же молча оформила развод, оставив мужу квартиру («Подавись», — подумала она без злости, а с равнодушием), и, увидев в газете объявление о вакансии фельдшера на дальний участок геологоразведки, купила билет в один конец.
Ей хотелось туда, где нет сотовой связи, нет интернета, нет памяти. Туда, где выживание — это простая физическая задача, а не сложная моральная дилемма.
— Подлетаем, Сергеевна! Держись! — заорал пилот, закладывая вираж.
Внизу, среди вековых кедров и лиственниц, словно рваная рана на теле леса, открылась вырубка. Сверху она казалась игрушечной: аккуратные прямоугольники вагончиков-бытовок, желтые жуки бульдозеров, высокие шпили буровых вышек. Участок «Северный-4». Ее новый дом, тюрьма и убежище на ближайшие полгода.
Когда шасси коснулись грунта и винты начали замедлять свой бег, Вероника спустилась по шаткой лесенке. Воздух ударил в ноздри с такой плотной, пьянящей силой, что у нее закружилась голова. Здесь пахло не выхлопными газами и асфальтом, а мокрым мхом, прелой хвоей, соляркой и чем-то еще — диким, древним, тревожным.
К вертолету уже спешил мужчина.
— Вероника Сергеевна! Наша спасительница! — он раскинул руки, словно хотел обнять её, но вовремя остановился.
Это был начальник партии, Глеб Валерьевич. Мужчина лет сорока пяти, плотный, крепко сбитый, с тем типом лица, которое нравится женщинам, пока они не заглянут в глаза. Глаза у Глеба были цепкие, бегающие и удивительно холодные, несмотря на широкую, отрепетированную улыбку. Одет он был в дорогую мембранную штормовку, которая здесь, среди грязи и мазута, смотрелась вызывающе чисто.
— Глеб Валерьевич, полагаю? — Вероника поправила сумку на плече.
— Он самый! А то мы тут совсем одичали без медицины. Прошлый фельдшер, молодой парень, сбежал через две недели. Сказал — тоска зеленая, интернета нет, девки в клубе не танцуют. Слабак. Но вы-то, я вижу, женщина серьезная, с советской закалкой.
Он бесцеремонно выхватил у нее тяжелый чемодан.
— Мне нужна работа и тишина, — сухо ответила Вероника, игнорируя комплимент. — И отдельный модуль под медпункт, как договаривались.
— Обижаете! Всё готово по высшему разряду. Аппаратура, лекарства — всё по вашему списку закупили. У нас тут народ крепкий, сибиряки, но всякое бывает. То пилой полоснут, то простудятся, то зубы прихватит. Ваша задача — держать этот строй в рабочем состоянии. Сроки горят, люди на пределе.
Веронику поселили в крайнем модуле, стоявшем чуть на отшибе, ближе к лесу. Внутри пахло свежим деревом и хлоркой. Кушетка, застекленный шкаф с медикаментами, письменный стол, рукомойник с подогревом и крохотная жилая каморка за фанерной перегородкой.
В тот первый вечер, разбирая вещи и расставляя флаконы на полках, она впервые за долгое время почувствовала странное, зыбкое спокойствие. За тонкой стеной вагончика шумела тайга. Ветер гудел в верхушках деревьев, ветви скреблись по крыше, и этот гул был честнее, чем все человеческие слова, услышанные ею за последний год. Тайга не врала. Она просто была.
Первые три недели протекли в тягучей, спасительной рутине. Утром — обход столовой и проверка санитарного состояния. Днем — прием. Рабочие, суровые мужики с обветренными лицами и черными от въевшегося мазута руками, приходили с мелкими проблемами: ссадины, фурункулы, скачки давления, радикулит.
Вероника работала четко, профессионально, но подчеркнуто отстраненно. Она ни с кем не сближалась, не участвовала в посиделках, вечера проводила за книгами или просто сидела на крыльце, кутаясь в пуховый платок и глядя на кровавые сибирские закаты.
Однако она была наблюдательна. Она быстро поняла, что вахтовый поселок — это отдельное государство, замкнутый социум со своими неписаными законами, иерархией и мифами.
Вечерами, когда работа затихала, мужики собирались в курилке или в столовой. Чаще всего говорили о деньгах, кредитах, женах и детях. Но иногда, когда ночь становилась особенно темной и безлунной, а ветер выл в трубах, речь заходила о «Волчьей Пади».
Это был глубокий скалистый овраг километрах в десяти к северу от лагеря. Геологи обходили его стороной, делая крюк в пару километров.
— Гиблое место, Сергеевна, — говорил ей Михалыч, пожилой бульдозерист с седыми моржовыми усами, когда она меняла ему повязку на раздавленном пальце. — Зверь туда идет только умирать. Птица над ним не летит — падает. А если человек зайдет — пропадет. Или с ума сойдет, или сгинет без следа.
— Газы там скапливаются, наверное, — прагматично отвечала Вероника, накладывая свежий бинт. — Разломы коры, выход метана или радона. Болотные испарения. Отсюда и галлюцинации, и плохое самочувствие. Обычная физика.
— Э-э-э, нет, дочка, физика тут ни при чем, — качал головой Михалыч, глядя на нее выцветшими глазами. — Там Хозяйка живет. Белая Волчица. Старики говорят, она дух тайги хранит. Она не просто зверь. Она — страж. Кто с добром придет — пропустит, может даже поможет. А кто с жадностью в сердце, кто землю эту обидеть хочет, нутро её выпотрошить ради наживы — тому несдобровать. Порвет.
Вероника лишь усмехалась про себя. Она была человеком науки, атеистом и материалистом до мозга костей. В духов, призраков, леших и хозяев тайги она не верила. Она верила в антибиотики широкого спектра, рентгеновские снимки и качественные гемостатики.
Однако вскоре её железобетонный скептицизм начал давать трещины. Но причиной тому стала не мистика, а странная, пугающая клиническая картина, с которой она столкнулась.
Все началось с молодого парня, помощника бурильщика Сашки. Веселый, рыжий парень, душа компании, пришел к ней рано утром. Он еле стоял на ногах, опираясь о косяк двери.
— Вероника Сергеевна... худо мне, — прошептал он. — Тошнит. И слабость такая, будто я не спал трое суток и вагон угля разгрузил.
— Садись, — скомандовала она, мгновенно переключаясь в режим врача. — Что ел? Пил вчера?
— Да как все... кашу с тушенкой. Не пил, вы что, Глеб Валерьевич за сухой закон штрафует так, что без штанов останешься.
Вероника начала осмотр. Температура была нормальной, что исключало инфекцию. Живот мягкий — не отравление. Но когда она попросила его открыть рот, то похолодела. Десны у парня были рыхлыми, кровоточили.
— Рукава закатай, — резко сказала она.
На сгибах локтей и предплечьях расцвела странная сыпь — не аллергическая крапивница, а мелкие петехиальные кровоизлияния. Сосуды лопались изнутри.
Вечером того же дня пришли еще двое. Крепкие проходчики. Симптомы те же: запредельная слабость, тошнота, головокружение и этот странный, навязчивый металлический привкус во рту, на который жаловался Сашка. У одного из них, когда он провел рукой по голове, на ладони остался клок волос.
Вероника заперлась в кабинете и открыла справочники, хотя диагноз уже пульсировал у нее в висках красной лампой. Это не было похоже ни на одну известную ей инфекцию. Это напоминало острую лучевую болезнь. Но откуда здесь, в глухой тайге, радиация? Геологи искали редкие металлы, но фон в районе разработок был в норме — она сама лично проверяла карты и документы экологической экспертизы перед приездом.
Утром, едва рассвело, она пошла к начальнику партии. Глеб сидел у себя в кабинете, заваленном картами и образцами породы. Он что-то увлеченно рассматривал в лупу, но увидев Веронику, быстро смахнул камень в ящик стола и накрыл бумаги папкой.
— О, докторица! Какими судьбами в такую рань? Чаю? Коньяку?
— Глеб Валерьевич, нам нужно серьезно поговорить. У нас ЧП.
Улыбка сползла с его лица.
— Что случилось? Кто-то напился? Драка?
— Хуже. Трое больных с одинаковой симптоматикой. Сашка плох, у него начали выпадать волосы. Это похоже на тяжелую интоксикацию или лучевое поражение. Мне не нравится их состояние. Категорически не нравится. Нужно немедленно вызывать борт, отправлять их в город, в гематологию.
Глеб нахмурился, встал, прошелся по кабинету, заложив руки за спину.
— Какой борт, Вероника? Вы на барометр смотрели? Циклон идет. Плотный, на неделю. Никто не взлетит и не сядет. МЧС нас пошлет куда подальше.
— Но им нужна помощь! Здесь, в вагончике, я их не вытяну! Если это отравление тяжелыми металлами или изотопами...
— Перестаньте истерить! — рявкнул он вдруг, резко поворачиваясь к ней. Глаза его стали злыми. — Какие изотопы? Вы перечитали фантастики. Нажрались они каких-нибудь ягод или грибов в лесу. Или брагу поставили на техническом спирте и траванулись. Лечите их здесь. Капельницы, уголь, витамины — что там у вас еще есть. Ваша задача — не разводить панику. У меня работы выше крыши, каждый человек на счету.
— Я врач, я несу ответственность...
— А я начальник партии! — Глеб ударил кулаком по столу. — И я запрещаю вызывать вертолет из-за поноса и лысины бурильщика. Идите работайте, Вероника Сергеевна.
Вероника вышла от него с тяжелым чувством, от которого сосало под ложечкой. Она не верила ни единому его слову. И про циклон тоже — небо было чистым, высоким, хоть и серым, осенним. Никаким штормом и не пахло.
Вечером, возвращаясь в медпункт после капельниц (Сашке стало чуть легче, но он все равно был похож на призрака), она заметила странное движение у складов. Глеб и двое его самых верных «церберов» — начальник охраны и старший механик — грузили в кузов вездехода тяжелые ящики.
Ящики были небольшие, но судя по тому, как натужно, с красными от натуги лицами их поднимали двое здоровых мужчин, вес у них был запредельный. И обшиты они были тусклым, серым, мягким металлом.
«Свинец...» — пронеслось в голове у Вероники.
Она спряталась за углом дизельной генераторной, стараясь не дышать. Вездеход рыкнул двигателем, выпустил клуб черного дыма и, не включая фар, уехал в сторону леса. В ту сторону, где, по рассказам, находилась Волчья Падь.
Через два дня, выбрав момент, когда Глеб уехал на дальнюю точку, Вероника решила действовать. Официально она пошла собирать пробы воды и почвы вокруг лагеря, чтобы исключить источник отравления. Взяла рюкзак, дозиметр (старенький, бытовой, который нашла в аптечке) и пошла по следам вездехода.
Она отошла достаточно далеко, наслаждаясь тишиной и запахом прелой листвы. Тайга жила своей жизнью: где-то стучал дятел, пересвистывались рябчики. Внезапно эту идиллию нарушил звук. Стон. Не человеческий — звериный, полный боли и безысходности.
Вероника раздвинула колючие кусты шиповника и вышла на небольшую поляну. Там стояла хижина — приземистая, сложенная из почерневших от времени бревен, поросшая мхом так, что казалась частью ландшафта.
На пороге сидел высокий, невероятно худой старик с густой бородой, в которой запутались веточки. Одет он был в выцветшую брезентовую робу. Рядом с ним лежал волк. Огромный, серый зверь тяжело, хрипло дышал. Его бок был перевязан чистой тряпкой, сквозь которую быстро проступало темное пятно крови.
Вероника замерла, прижав руку к груди. Бежать было поздно.
Старик медленно поднял голову. Лицо его было изрезано морщинами, как карта старой реки, но глаза... Глаза были удивительно молодые, светло-голубые, пронзительные, словно два кусочка весеннего неба.
— Не бойся, докторша, — голос у него был скрипучий, как старое сухое дерево на ветру. — Он не тронет. Он понимает.
— Он... ранен? — профессиональный инстинкт мгновенно пересилил страх. Вероника сделала шаг вперед.
— Капкан. Браконьеры ставили, городские, да забыли или потеряли. Железо ржавое, глубоко вошло. Я вытащил, да вот воспаление пошло. Жар у него.
— Я могу помочь. У меня с собой аптечка. Есть антибиотики, шовный материал, обезболивающее.
Старик внимательно посмотрел на неё, потом едва заметно кивнул.
— Демьян, — просто представился он.
— Вероника.
Она провела в хижине лесника два часа. Это была самая странная операция в её жизни. Она промывала глубокую рану волку перекисью, обкалывала лидокаином, накладывала швы. Зверь даже не рыкнул, хотя мышцы под её пальцами ходили ходуном от напряжения. Он только смотрел на нее желтыми, умными, пугающе осмысленными глазами, в которых читалось страдание и... благодарность?
Когда всё было закончено, Демьян заварил чай из трав — душистый, горьковатый.
— Зря вы здесь копаете, — вдруг сказал он, глядя в глиняную кружку. — Земля здесь горячая.
— В каком смысле? — напряглась Вероника. — Радиация?
— Не знаю ваших слов. Не от огня горячая. От смерти.
Он помолчал, слушая лес, а потом продолжил:
— Твой начальник, тот, с гнилыми глазами, ищет не то, что написано в бумагах. В восемьдесят втором здесь военные что-то потеряли. С неба упало. Ночью светло стало, как днем. Шар такой, железный, обгорелый. Внутри него огонь, который не гаснет и не греет, а убивает. Его тогда искали, вертолеты летали месяц, но не нашли — в болото он ушел, в трясину. Списали. А теперь болота подсохли, и вот... нашли.
Вероника почувствовала, как ледяной холодок пробежал по позвоночнику.
— Спутник? С ядерной энергетической установкой? РИТЭГ?
— Не знаю, как это по-вашему, по-ученому. А по-нашему — смерть в железе. Волки туда не ходят. Птицы падают. Только Волчица Белая, она охраняет. Чтобы эта дрянь наружу не вышла, к людям не потекла. А люди твои лезут. Оболочку тревожат. Ящики свинцовые таскают.
Теперь пазл сложился окончательно. Страшная картина прояснилась. Симптомы рабочих — это классическая лучевая болезнь. Свинцовые контейнеры. Отказ Глеба от эвакуации — он не хочет привлекать внимание властей. Они нашли старый советский спутник-шпион или энергетический блок с радиоактивными элементами (стронций, цезий), которые стоят бешеных денег на черном рынке «грязных бомб» или промышленного шпионажа. Глеб заставляет рабочих вскрывать объект и извлекать капсулы без защиты, как смертников, а «добычу» прячет.
— Демьян, это очень опасно. Это убивает не сразу, но наверняка. Мне нужно связаться с городом, вызвать МЧС.
— Связи нет, — покачал головой лесник. — Глеб твой хитрый. Он глушилку поставил на вышку, я видел. «Пелена» называется. Только у него в вагоне спутниковый телефон рабочий. Тебе уходить надо, дочка. Пешком, до кордона. Неделю идти.
— Я не могу. Я не могу бросить людей. Сашка умрет без помощи.
Демьян посмотрел на нее с уважением.
— Сердце у тебя правильное. Волчье сердце. Ну, ступай. Но берегись.
Вероника вернулась в лагерь с решимостью солдата, идущего в последнюю атаку. Она дождалась глубокой ночи. Лагерь спал, только гудели генераторы. Глеб снова уехал на «рейд» к Волчьей Пади — видимо, торопился закончить дело до настоящих снегов.
Она пробралась к его вагончику. Дверь была заперта, но она знала, где лежит запасной ключ — под канистрой с водой на крыльце (слишком банально, но сработало).
Внутри пахло дорогим табаком, коньяком и мужским парфюмом. Она включила карманный фонарик и начала искать. В столе, под ворохом накладных на топливо, нашла карту. На ней красным жирным маркером был обведен район Волчьей Пади и стояли пометки с цифрами радиационного фона. Рядом лежал дозиметр — профессиональный, военный ДП-5В.
Вероника включила его. Стрелка дернулась и замерла на высокой отметке. Даже здесь, в жилом вагоне, фон был повышен. Но когда она поднесла щуп к куртке Глеба, висевшей на спинке стула, прибор истерично запищал, затрещал, как сумасшедший кузнечик. Куртка фонила так, словно побывала в активной зоне реактора. Пыль. Радиоактивная пыль на одежде. Он приносил смерть в лагерь каждый день.
— Любопытство — опасная черта для врача, Вероника Сергеевна. Особенно для женщины.
Она вздрогнула так сильно, что выронила фонарь. Обернулась. В дверях стоял Глеб. Он вернулся раньше. В руке он держал мощный поисковый фонарь, луч которого бил ей прямо в лицо, ослепляя.
— Вы убиваете людей, — твердо сказала Вероника, сжимая в руке дозиметр как улику. Голос её дрожал, но она заставила себя смотреть в темноту, где угадывалось лицо начальника. — Это острая лучевая болезнь. Вы вскрыли могильник. Это преступление.
— Я нашел клад, — спокойно усмехнулся Глеб, проходя внутрь и запирая дверь на засов. — Это не просто металлолом, дурочка. Там стронций-90, цезий... Редкоземельные элементы в чистейшем виде. Знаешь, сколько платят китайцы за одну такую капсулу? Хватит, чтобы купить твою убогую больницу целиком, вместе с персоналом и больными, и еще останется на виллу в Испании.
Он подошел к сейфу, быстро набрал код, достал пухлый конверт.
— Я человек не жадный. И не кровожадный. Вот твоя доля. Здесь пятьдесят тысяч долларов. Больше, чем ты заработаешь за десять лет, копаясь в чужих кишках. Бери. Молчи. Лечи их «от грибов» еще неделю. Потом мы свернемся, я вывезу груз, и мы все улетим героями.
— А те трое? Сашка? У него костный мозг разрушается! Они умрут через месяц!
— У всех свои профессиональные риски. Геологи вообще долго не живут. Ну так что?
Вероника посмотрела на пачку денег, потом на Глеба. В ней боролся животный страх и холодное, брезгливое омерзение.
— Нет, — сказала она тихо, но отчетливо. — Я врач. Я давала клятву. Я не соучастница убийства. Я расскажу всё, как только доберусь до связи. Или напишу рапорт пилотам.
Лицо Глеба стало жестким, скучным и страшным.
— Жаль. Я надеялся, мы договоримся как взрослые люди. Значит, не судьба. Медведи в этом году лютуют... Сама знаешь. Пошла гулять докторша, заблудилась... Бывает. Тайга большая, кто искать будет? Никто.
Он шагнул к ней. Вероника попыталась оттолкнуть его, рванулась к двери, но он был быстрее и намного сильнее. Короткий, профессиональный удар в висок. Вспышка боли. Темнота.
Она очнулась от пронизывающего холода и боли во всем теле. Она лежала на камнях, на дне глубокого оврага. Руки и ноги были туго стянуты пластиковыми строительными стяжками — они врезались в кожу до крови.
Над головой, метрах в десяти, виднелся край обрыва, с которого сыпались мелкие камешки.
Вероника с трудом села, голова кружилась, тошнило. Было раннее утро, густой молочный туман стелился по дну оврага, скрывая очертания. Она огляделась и замерла от ужаса, который был сильнее страха смерти.
В двадцати метрах от неё из скальной породы торчал искореженный, полусгнивший, но все еще узнаваемый металлический шар диаметром метра полтора. Вокруг него земля была мертвой, голой — ни травинки, только спекшиеся черные камни. Воздух здесь дрожал, словно над раскаленным асфальтом, и во рту снова появился тот самый невыносимый металлический привкус. Сладковатый вкус ионизации. Вкус распада.
Это был тот самый спутник. Источник смерти.
Глеб не стал марать руки кровью. Он сбросил её прямо в активную зону поражения. Ей не нужно было умирать от пули — радиация сделает все сама за пару часов. Доза здесь должна быть смертельной.
— Эй! Очнулась? — услышала она насмешливый голос сверху.
На краю оврага стоял Глеб. В руках у него было охотничье ружье. Силуэт его четко рисовался на фоне светлеющего неба.
— Прости, Сергеевна! — крикнул он, и эхо разнесло его слова по ущелью. — Ничего личного. Чистый бизнес. Посиди там, подумай о вечном. А я пока проверю последнюю закладку.
Он повернулся, чтобы уйти к своему вездеходу, спрятанному где-то в кустах наверху, но вдруг замер. Застыл, как вкопанный.
Из утреннего тумана, совершенно бесшумно, как призраки, вышли волки.
Их было много. Десять, пятнадцать? Они возникали из серой дымки один за другим. Они не рычали, не скалили зубы, не прижимали уши. Они просто стояли полукругом, отрезая Глебу путь к машине.
Шерсть у них была серая, вздыбленная, влажная от росы. А в центре стаи стояла она.
Белая Волчица.
Огромная, почти с теленка, белоснежная, с мудрыми, почти человеческими янтарными глазами. Шрама на боку не было видно под густой шерстью, но Вероника знала — это та самая, Хозяйка, о которой говорил Демьян. Или дух. Или просто очень старый, опытный зверь, видевший смену эпох.
Глеб вскинул ружье. Руки у него тряслись так, что ствол ходил ходуном.
— Пошли вон! — заорал он, и его уверенный командирский голос сорвался на жалкий визг. — Убью!
Волки сделали шаг вперед. Синхронно. Как единый организм, управляемый одной волей.
Глеб выстрелил. Дуплет разорвал тишину утра. Дробь взрыла землю перед лапами Волчицы, но она даже не моргнула. Волки не нападали. Они просто теснили его. Психологическая атака. Шаг за шагом. От леса — к краю оврага.
Глеб пятился.
— Назад! Твари! — орал он, перезаряжая ружье дрожащими пальцами. Патроны падали в траву. — Перестреляю!
Но он не мог стрелять во всех сразу. Животный, первобытный ужас сковал его. Волки не проявляли агрессии, они излучали неумолимую силу. Силу тайги, которая устала терпеть. Силу природы, которая пришла забрать долг.
Глеб сделал еще шаг назад, оступился на сыпучем грунте края, взмахнул руками и с отчаянным воплем полетел вниз, в овраг.
Он упал неудачно, с глухим звуком ударившись о камни, подвернув ногу. Ружье отлетело в сторону, ударилось о валун и, кажется, сломалось.
— Черт! Черт! А-а-а! — он попытался встать, но взвыл от боли, схватившись за лодыжку.
Теперь они оба были в ловушке. Внизу, на дне радиоактивного котла. Рядом с фонящим шаром смерти.
Наверху, по всему периметру оврага, выстроились волки. Они смотрели вниз. Словно судьи в зале заседаний.
— Это ты! — зашипел Глеб, увидев Веронику. Лицо его было перекошено от боли и страха. — Ты их натравила! Ведьма! Шаманка чертова!
— Замолчи, — устало сказала она, чувствуя, как силы покидают её. — Мы оба сейчас получаем дозу. Каждый час здесь — это минус десять лет жизни.
Прошел час. Самый длинный час в жизни Вероники. Глеб то молился, то проклинал, то пытался карабкаться по отвесной стене, срывая ногти в кровь, но скатывался обратно. Вероника сидела неподвижно, стараясь дышать через ткань куртки. Смерть была рядом, и она была невидимой, безвкусной, тихой.
Вдруг наверху послышались шаги. Тяжелые, человеческие шаги, хруст веток.
Волки расступились, освобождая проход. На краю появился Демьян. В руках у него была толстая веревка-плетенка.
— Демьян! — закричала Вероника, собрав остатки сил. — Демьян, помоги!
Лесник посмотрел вниз. Его лицо было суровым, как лик святого на старой иконе. Он видел Веронику, связанную, бледную. И видел Глеба, который скорчился у радиоактивного камня.
— Демьян! Брат! — завопил Глеб, увидев спасение. — Вытащи! Я заплачу! Все отдам! Золотом засыплю! Машину подарю! Квартиру в Москве!
Демьян молча, не глядя на Глеба, привязал веревку к стволу крепкой сосны, нависшей над обрывом, и сбросил конец вниз. Веревка упала прямо перед Вероникой.
— Вяжи себя, дочка, — крикнул он.
Вероника, превозмогая слабость и тошноту, подползла к веревке. Пластиковые стяжки на руках она кое-как перетерла об острый край сланца еще полчаса назад, изрезав запястья, но освободившись. Она обвязалась узлом, который помнила еще с турпоходов юности. Демьян, обладая удивительной для старика жиловатой силой, начал тянуть.
Через минуту, сдирая колени и локти, она была наверху. Она упала на влажную от росы траву, жадно глотая чистый воздух, пытаясь выкашлять из легких металлический привкус смерти.
Волки стояли рядом, в метре от нее, но не трогали. Белая Волчица подошла и ткнулась холодным мокрым носом ей в щеку, словно проверяя, жива ли.
— Все, уходим, — сказал Демьян, сматывая веревку. — Здесь нельзя долго. Фон дурной.
— Постой! — Вероника схватила его за рукав робы. — А Глеб?
Демьян посмотрел в овраг. Глеб стоял на коленях, протягивая руки вверх, как грешник в аду. Он плакал, размазывая грязь и слезы по лицу.
— Не бросайте! Не оставляйте меня здесь! Люди! Я же сдохну!
— Он хотел убить тебя, — сказал Демьян спокойно, без злобы. — Он отравил землю. Он погубил парней. Он заслужил суд волков. Тайга сама разберется. Это справедливость, дочка.
Вероника посмотрела вниз. Глеб был жалок. Враг, убийца, жадный и циничный человек, который разрушил жизни ради денег. Оставить его там — значило совершить высшую справедливость. Волки загнали его туда. Карма настигла его мгновенно.
Но Вероника вспомнила свои двадцать пять лет в хирургии. Она вспомнила клятву Гиппократа, которую давала не "хорошим людям", а всем. Она вспомнила глаза мужа, когда он уходил — глаза предателя. Она вспомнила холод и черноту в своей собственной душе, который мучил её весь этот год после развода. Жажда мести, обида, злость.
Если она уйдет сейчас, оставив человека умирать страшной смертью, она навсегда останется с этим холодом. Она станет такой же, как Глеб, только с другой стороны баррикад. Она убьет в себе человека.
— Нет, — сказала она, и голос её окреп. — Демьян, вытащи его.
Лесник удивленно поднял кустистую бровь.
— Зачем? Он же зверь хуже волка. Волк убивает ради еды, а этот — ради бумаги.
— Нет. Он человек. Плохой, страшный, подлый, но человек. Если мы его бросим, мы перестанем быть людьми. Тайга очистилась, волки победили, вы показали силу. Ему не уйти от закона, он сядет в тюрьму. Но пусть его судит закон человеческий, а не наша месть. Демьян, пожалуйста. Ради меня. Ради того, чтобы я могла жить дальше и спать спокойно.
Демьян долго, очень долго смотрел ей в глаза. В них, в этих уставших женских глазах, полных слез, он увидел ту самую силу, которая заставляет траву пробиваться сквозь асфальт, а солнце — вставать после полярной ночи. Силу милосердия. Ту, что выше справедливости.
Он тяжело вздохнул, покачал головой:
— Чудные вы, городские... Сами себя мучаете...
И снова сбросил веревку вниз.
Глеба вытаскивали долго. Он был тяжелым, скользким от пота, он цеплялся за камни, скулил. Когда он, наконец, перевалился через край обрыва, он не мог говорить. Он просто лежал лицом в мох, обхватив голову руками, и рыдал, вздрагивая всем телом.
Волки смотрели на это с брезгливым спокойствием, как смотрят на падаль.
Потом Белая Волчица издала короткий, низкий рык. Она развернулась и медленно пошла в чащу. Стая бесшумно растворилась за ней в тумане, словно их и не было.
Через три дня прилетел борт МЧС и спецрейс ФСБ. Демьян по спутниковому телефону Глеба (которую тот бросил в вездеходе) сам вызвал помощь, сообщив на «большую землю» о находке опасного объекта первой категории.
Прибыли специалисты в желтых костюмах химзащиты, следователи, врачи медицины катастроф. Лагерь оцепили лентами. Рабочих срочно эвакуировали в спецклинику в Москве. Сашку и остальных удалось спасти — вовремя начатая интенсивная детоксикация и пересадка костного мозга помогли.
Глеба арестовали. Он не сопротивлялся. Он был сломлен, тих и послушен. Перед тем как его посадили в вертолет под конвоем, он остановился возле Вероники. Он хотел что-то сказать, открыл рот, но слова застряли в горле. Он просто посмотрел на нее и кивнул — не с благодарностью даже, а с каким-то благоговейным ужасом перед тем фактом, что он дышит, видит солнце и чувствует ветер. Он знал, что должен быть мертв.
Вероника улетала последним бортом.
Она сидела у иллюминатора, глядя, как удаляется земля. Тайга внизу была уже не просто зеленой — она подернулась первым золотом и багрянцем. Начиналась осень.
Внизу, на самой опушке леса, у кромки вырубки, стояла маленькая фигурка. Демьян. Он не махал, просто стоял, опираясь на посох.
И это простое действие — спасение врага, совершенное руками лесника по её просьбе — перевернуло в ней всё. Тот поступок (ведь это Демьян физически вытащил Глеба, переступив через свою ненависть только из уважения к ней) стал для неё символом возвращения веры.
Она вдруг поняла, что мир не делится на черное и белое. Что предательство мужа — это не конец жизни, а лишь болезненный, гнойный нарыв, который нужно было вскрыть, чтобы организм исцелился. Она сохранила себя. Она не дала своей душе зачерстветь.
Вертолет сделал прощальный круг. Вероника прижалась к стеклу. Ей показалось, или там, рядом с Демьяном, на фоне темных елей, сидела белая точка?
Волчица провожала её.
Вероника улыбнулась. Впервые за год искренне, светло, без горечи. Она знала, что вернется в город. Вернется в медицину. Но теперь она будет лечить не только тела, сломанные кости и разорванные связки. Теперь она будет знать, как лечить души. Потому что она нашла лекарство.
Оно называлось милосердие.
И этому её научила суровая тайга, мудрый нелюдимый лесник и одна Белая Волчица, которая умела прощать людей за то, что они люди.
Вертолет уходил в небо, разрывая облака, унося Веронику в новую жизнь, где больше не было места обидам, а было только огромное, как тайга, желание жить.