Холод усиливается несмотря на скорую весну. На сером месиве темнеют туши мёртвых птиц, а по улицам городов тянутся труповозки, забитые под завязку. Первыми не выдержали старики и дети. Вой поднимается к грязному небу, а людей на площадях становится больше. Они жадно слушают крикливых проповедников и всё чаще оглядываются на замок.
Кризис даёт два выбора: плохой и ужасный. Я выбрал плохой.
Ночью стража схватила самых ярых проповедников и последователей. Утром под мелким снегом и пеплом, их выставили на главной площади. Под громкие речи глашатая, обвиняющего проповедников в ереси, в толпе проповедуют избранные люди Сквандьяра. Солдаты раздают провизию: дешёвый хлеб и колбасы из тех частей, что в ином виде есть не станешь.
Я закрываю лицо влажным платком, наблюдаю, как пленников одного за другим бросают на плаху. Массивный топор палача взмывает к серому небу, оставляя завихрения в пепельной пыли. Опускается резко, врубается в колоду с отчётливым стуком. Голова летит вниз на гребне кровавого фонтана. Преступники кричат, умоляют о пощаде, но их вопли перекрывает гомон толпы. На помост летят тухлые помидоры и яйца, заранее выданные доверенным людям.
Почти чёрный клубень влетел в лицо проповедника, тот едва удержался на ногах. Двое позади придержали за плечи.
Толпа входит во вкус, летят комья пепла, камни. Мужчине у плахи метким броском рассекло бровь, несчастный вскрикнул. Палач ударил в сгиб колена, бросил на плаху и, прежде чем бедняга среагировал, замахнулся топором.
Хруст, стук, вопль.
Влажная, грязная от налипшей пыли, ткань скрывает мою улыбку. Народ можно контролировать через подачки и развлечения. А можно через ужас и... развлечения. Казни — отличный способ совместить страх и увеселение.
Зрители взрываются радостными воплями, когда палач хватает нового беднягу. В чём его вина? Может, громко кричал или слишком внимательно слушал. Неважно. В очереди на казнь люди плачут, кто-то уже обделался от ужаса. В толпе розовощёкие от возбуждения люди радостно улюлюкают. Женщины смотрят блестящими глазами, а густой румянец просто кричит о предстоящей горячей ночи. Чужая смерть — отличный афродизиак.
Двух проповедников подвесили на крючьях под ребро, чтобы они вопили и наблюдали, как паства тает на глазах.
***
Вернувшись в замок, бросил повязку в ведро с водой. Позволил слугам обтереть меня влажными щётками, а после забрать верхнюю одежду. После, не глядя, взял чистую маску. Мелкий пепел вездесущ, просачивается во дворец как обычная пыль. Частицы пляшут в лучах света от ламп на стене.
У порога кабинета с ноги на ногу переминается начальник городской стражи. Статный мужчина, служивший ещё королю, которого я тоже повесил, вместе со всей семьёй. Заметив меня, мелко задрожал, низко поклонился.
— Господин... мы упустили пятерых. Они спали чутко и убежали через окно, стоило нам начать ломать двери!
— Куда?
— Мы не знаем... думаем, они готовились.
— Готовились, значит... — Я толкнул дверь и шагнул в кабинет, окунувшись в прогретый и чистый воздух.
Удивительно, как быстро человек отвыкает от хорошего, что теперь воздух без частиц пыли, кажется, мне... сладким. Начальник стражи нерешительно последовал, замер на пороге, словно провинившийся ребёнок. Я же прошёл мимо камина, тело обдало волной тепла от пламени, — опустился за стол. Рука привычно потянулась к стальному перу, как раньше к мечу. Как давно я пускал клинок в дело? Кажется, будто тысячу лет назад...
Покосился на стражника, лицо бедняги синеет, на щеках проступают красные пятна, губы трясутся. Странно, чего это? Ах... точно, гонец, принёсший плохую весть, да убит будет. Я поморщился и тряхнул кистью.
— Ну так ищите их. Как поймаете, вешайте сразу или режьте. Мне без разницы, каким образом свершится правосудие.
***
Орсвейн спал чутко, что странно, крупица Света в крови сводила на нет атаки на спящего. И всё же, Орс просыпался каждый раз, стоило к его шатру подойти кому угодно. Вот и сейчас гигант распахнул глаза и уставился на дощатый потолок барака. В помещении воздух спёртый, пропитанный вонью и животным теплом десятков людей. Свет пробивается через щели в ставнях и разрезает спящих. В центре потрескивает углём стальная печка. Следящий за огнём бессовестно спит рядом, растянувшись на прогретом полу.
В былые дни Орс казнил бы дурака за то, что подверг всех опасности. Целое войско может сгинуть из-за небрежности.
Это было раньше, в совершенно другой жизни, что сейчас кажется сном.
Орс пошевелился, тяжело хрюкнула цепь, и стальной обод упёрся в горло. Он так свыкся с этой жизнью, что совсем забыл про оковы, что крепят каждую ночь. На шею, на колени и локти. Дай тюремщикам волю, и будут на ночь запирать в чугунный саркофаг.
Снаружи поскрипывает смесь пепла и снега. Ушей коснулся сдавленный выдох и следом до боли знакомый свист. С которым кровь покидает вспоротые жилы. Следом шум борьбы и стук, с каким тело падает на землю.
В детстве Орса учили, что нужно резать внутреннюю сторону бедра, мечом или ножом — неважно. Повреди вены там, и человек истечёт кровью за секунды. Быстрая и почти бесшумная смерть — сознание потеряет почти сразу.
Дверь в барак отворилась, и внутрь, вместе с клочьями ледяного тумана, скользнуло три силуэта. Пошли вдоль рядов коек, вглядываясь в спящих, ни один не пошевелился. Люди измучены работой, и сон их едва отличим от смерти. Орсвейн прикрыл глаза, наблюдая за убийцами из-под припущенных ресниц. Фигуры остановились над ним, призрачный свет очертил лица. Суровые, с печатями лишений и страданий.
Если его пришли убивать, то выбрали не самое удачное время. Орс и сам не хочет жить... Лязгнул замок и давление на запястьях спало. Кровь свободно заструилась по венам и кончики пальцев больно закололо. Орс распахнул глаза. Мужчина, возящийся с замком на шее, отпрянул, другой торопливо прошептал:
— Сэр, мы пришли вас спасти, проявите благоразумие! Нам едва удалось пробраться в лагерь!
Замки разминулись один за другим, и гигант неуверенно поднялся, растирая красные следы на шее. В ошейнике, на внутренней стороне, загнутые крючки, такими дрессируют псов. В ладонь ткнулся меч, игрушечный в сравнении с былым клинком.
— Прошу вас, сэр. — Прошептал стоящий рядом, двое других распределились по бараку и следят, чтобы никто не проснулся. — Поспешим, у нас мало времени!
Один из пленников заёрзал в койке, сонно разлепил глаза, ещё до конца не проснувшись. Ладонь в перчатке накрыла рот, а нож вонзился в сердце. Мужчина издал едва уловимый всхлип и обмяк в койке. Только глаза распахнулись во всю ширь, глядя на убийц с обидой и непониманием. Орсвейн стиснул рукоять меча, тремя пальцами, мизинец лишь коснулся навершия. Большой лёг поверх гарды, прижался к незамеченной части клинка.
В руку хлынула такая родная, полная злобы и ярости мощь. Но сердце не встрепенулось привычно, не забилось чаще, нагнетая кровь в мышцы. Разум остался холодным и отстранённым.
— Пойдёмте, нужно торопиться!
Его взяли за локоть, повели вдоль коек к выходу. В руку сунули лоскут ткани с прорезями для ушей. Орсвейн привычно нацепил, плотная ткань прикрыла рот и нос. Дышать стало сложнее. Снаружи идёт мелкий снег, смешанный с серой пылью. Пахнет горелым камнем и кровью. У стены барака лежит стражник, снег под ним покраснел, частично оттаивает. В стороне, за движущейся пеленой, мерцает свет, доносится музыка.
Группа повела Орса к ограде, на вышке, где обычно дежурит стражник, — тишина. Проходя мимо, бывший поборник увидел руку, высунувшуюся за край над лестницей.
***
Я медленно положил бумагу на стол. Накрыл ладонью и сдвинул к краю. Человек передо мной трясётся пуще вчерашнего стражника. Лицо бледное, глаза щенячьи.
— Сбежал? — Переспросил я, изо всех сил удерживая голос ровным.
— Ему помогли. Кто-то убил стражников и ещё двух заключённых. Ведутся поиски. Ваше Величество, мы их всех поймаем.
— Конечно же, поймаете. — Вздохнул я, правая ладонь, подрагивая, сжалась в кулак, костяшки побелели. — Особенно Орсвейна. Того самого, что быкам головы отрывает потехи ради. Как ты себе это представляешь, идиот?!
Голос сорвался в рык. Докладчик пискнул и... упал, на губах выступают клочья пены. Двое стражников утащили бедолагу к лекарям, а я откинулся в кресле и тихо зарычал. Ну какого демона тут творится?! Сначала против меня ополчилась природа, а теперь ещё и старый враг на свободе? Ладно, я сам виноват, расслабился. Но ведь можно было постепенно подбрасывать потрясения?
Так, дышать медленно, глубоко. Эмоции не помогут решать проблемы. А с Орсвейном нужно решать быстро.
Вместе с яростью в груди разрастается... радость. Горячее желание действовать, вырваться из четырёх стен и схлестнуться с врагом, равным по силе! Ха. Подумать только, я заскучал. С другой стороны, это было ожидаемо. Всю жизнь проведя в походах, марш-бросках и кровавых схватках, я просто не могу долго сидеть на месте.
Надо устроить второй кабинет в другом крыле дворца, чтобы, пока иду, вся дурь из головы выветрилась.
Я уже не принц, не полководец и даже не амбициозный бродяга. Я — император. Мне не по статусу даже подтираться самостоятельно. И всё же, кто кроме меня?
Элиас? Маршал отбыл к жене, сообщение с автономным королевством обрывистое. Оборотни не жалуют подземников в своих домах, а спрятаться от их нюха невозможно. Люта как-то говорила, что подземники смердят тухлыми грибами.
Фрейнар и бессмертный легион? Бывший святой, вместе с моим единственным некромантом, отбыл на границу со Старыми Королевствами и на разведку состояния, бывшего Эльфланда. Да и поднимать Бессмертный Легион на поиски чревато волнениями и слухами. А людская молва будет опаснее самого Орсвейна.
Император должен править, а не рыскать по владениям, выискивая беглых преступников. Я отмахнулся от дурацких мыслей и обнаружил в руке клинок из живой стали. Металл будто пронизан лучами света от рукояти к острию. По потолку, стенам и книжным шкафам мечутся блики и солнечные зайчики.
— Нет. — Прошипел я. — Ты за кого меня держишь? Исчезни.
Клинок не подчинился, только рукоять нагрелась. Сжав зубы, положил меч на стол... он «моргнул» и вновь появился в ладони, пальцы сами сжались на рукояти.
— Нет. — С нажимом повторил я. — Не императорское это дело!