Выбор наших читателей:Я заметила её в начале октября.
Сидела за компьютером, переводила очередной договор – что-то про поставки оборудования, скучное до зубовного скрежета – и взгляд сам собой уплыл к окну. Внизу, во дворе, кружила девочка на красном самокате. Тонкая, в розовой куртке на вырост – рукава подвёрнуты, полы болтаются у коленей. Она наматывала круги вокруг детской площадки. Одна.
Я вернулась к работе. Дописала абзац. Проверила термины в словаре. Снова посмотрела в окно.
Девочка всё ещё была там.
Солнце уже садилось – начало октября, темнеет рано. Фонари во дворе ещё не зажглись, но тени от деревьев уже вытянулись, накрыв половину площадки. А она всё каталась. Круг за кругом. Одна.
На следующий вечер она снова была там. И через день. И через неделю.
Каждый раз – одна. Каждый раз – до темноты.
***
Мне тридцать восемь лет. Живу одна в однокомнатной квартире на третьем этаже. Работаю переводчиком – из дома, на фрилансе. Утром просыпаюсь, варю кофе, сажусь за компьютер. Вечером закрываю ноутбук, ужинаю, ложусь спать. Иногда звонит мама из Воронежа. Иногда я выхожу в магазин.
Это моя жизнь. Тихая, размеренная, предсказуемая.
Окно моего рабочего стола выходит во двор. Раньше я почти не смотрела туда – некогда было, да и незачем. Двор как двор. Три пятиэтажки буквой «П», детская площадка посередине, несколько лавочек.
Но теперь я ловила себя на том, что смотрю в окно чаще, чем в монитор.
Чай остывал на подоконнике. Курсор мигал в недописанном предложении. А я считала круги.
Двадцать три. Тридцать один. Сорок семь.
Иногда она останавливалась у качелей, садилась и болтала ногами. Смотрела куда-то вдаль – на дорогу за домами, на проезжающие машины. Потом снова вставала на самокат и продолжала кружить.
Никто не выходил её звать. Никто не махал из окна.
Двор у нас небольшой – окна смотрят друг на друга. По вечерам в квартирах зажигается свет, и всё видно как на ладони. Вот соседи с первого этажа ужинают – мелькают тени за занавеской. Вот на втором включили телевизор. Вот старушка с пятого поливает цветы на балконе.
Все эти люди наверняка тоже видели девочку. Наверняка тоже смотрели вниз – мельком, между делом. И отворачивались.
Я тоже отворачивалась. Целую неделю.
Говорила себе: не твоё дело. Может, родители просто разрешают ей гулять допоздна. Может, они следят из окна. Не лезь. Не вмешивайся.
Но каждый вечер она была там. Одна. До темноты.
И каждый вечер мой чай остывал на подоконнике.
***
Её звали Катя. Это я узнала на восьмой день.
Был понедельник. С утра моросило, к обеду распогодилось, а к пяти снова затянуло тучами. Небо стало серым и низким, как мокрое одеяло. Я сидела у окна и смотрела, как она выкатывается из подъезда.
Розовая куртка. Красный самокат с белыми колёсами. Коленки в зелёных следах от травы – наверное, падала где-то, играла.
Первые капли упали, когда она добралась до третьего круга.
Девочка остановилась. Задрала голову, посмотрела на небо. Капля попала ей на лоб, она вытерла её ладошкой. Потом посмотрела на подъезд. Потом снова на небо.
И осталась стоять.
Я смотрела на неё сверху. Маленькая фигурка посреди пустого двора. Дождь усиливался. Она не двигалась.
Что она делает? Почему не идёт домой?
Хватит.
Я поймала себя на том, что уже надеваю кофту. Потом – кроссовки. Потом спускаюсь по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и сердце стучит так, будто я собираюсь совершить что-то противозаконное.
Выскочила из подъезда. Дождь хлестнул по лицу – холодный, осенний. Я побежала к площадке.
Она стояла у качелей. Самокат – рядом, прислонён к железной стойке. Розовая куртка потемнела на плечах от воды.
– Привет, – сказала я, запыхавшись.
Она посмотрела на меня снизу вверх. Глаза серые, настороженные.
– Привет.
– Ты живёшь в этом доме?
Кивок. Молча.
– Я тоже. На третьем этаже. Вон то окно, видишь? С голубыми занавесками.
Она проследила за моей рукой.
– Вижу.
– Я Вера. А тебя как зовут?
– Катя.
Дождь стучал по моему капюшону. Вода затекала за воротник. Катя держала самокат за руль и не двигалась с места.
– Катя, а где твои родители?
Она помолчала. Потом сказала:
– Мама работает. Папы нет. Я катаюсь, пока она не придёт.
Голос ровный, без жалобы. Просто констатация факта.
– А когда она придёт?
– После девяти.
Я посмотрела на часы. Половина шестого. Ещё три с половиной часа.
– А если дождь? – спросила я, хотя ответ уже знала.
– Сижу в подъезде.
Капли стекали по её щекам. Она не вытирала их. Просто стояла и ждала, что я скажу дальше. Или уйду. Как все.
Я присела на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.
– Слушай, Катя. Я живу одна. У меня есть какао и книжки. И сухие носки. Хочешь зайти? Погреешься, пока мама не вернётся.
Она молчала так долго, что я решила – откажется. Но она кивнула.
– Хочу.
***
Мы поднялись ко мне.
Катя оставила самокат у двери – аккуратно прислонила к стене, проверила, что не упадёт. Потом долго вытирала ноги о коврик. Тщательно, как взрослая.
Я дала ей полотенце. Она вытерла лицо, руки, промокшие волосы.
– Можно куртку повесить?
– Конечно. Вот крючок.
Она сняла куртку, и я увидела, какая она тоненькая. Запястья как у воробья, ключицы торчат над воротником футболки, лопатки выпирают на спине.
– Садись, – я показала на диван. – Сейчас какао сделаю.
Она села на самый краешек. Руки сложила на коленях, спину держала прямо. Огляделась – быстро, цепко. Мой компьютер на столе. Полки с книгами. Горшок с фиалкой на подоконнике.
– Вы тут работаете? – спросила она.
– Да. Я переводчик.
– А что переводите?
– Всякие скучные документы. Договоры, инструкции.
– Это как в школе английский?
Я улыбнулась.
– Почти. Только за деньги и намного скучнее.
Пока грелось молоко, я достала с полки книжку – старый сборник сказок, ещё из моего детства. Мама привезла его мне лет десять назад, когда я переезжала. «Вдруг пригодится», – сказала она тогда. Обложка потёртая, страницы пожелтели.
– Вот, – протянула Кате. – Хочешь почитать?
Она взяла книжку осторожно, двумя руками.
– Можно?
– Конечно.
Она раскрыла на первой странице. Губы зашевелились – читала про себя, медленно, старательно. Первоклассница. Буквы ещё трудные, слова длинные.
Я принесла какао. Катя отпила глоток, не отрывая глаз от страницы.
– Вкусно, – сказала она.
Мы сидели молча. Она читала. Я смотрела, как дождь стучит по стеклу. Чай на этот раз не остывал – я заварила свежий и выпила его горячим.
В девять пятнадцать снизу хлопнула дверь подъезда.
Катя подняла голову. Прислушалась.
– Мама.
Она знала звук этой двери. Ждала его каждый вечер.
Соскользнула с дивана, аккуратно положила книжку на место. Надела куртку.
– Спасибо, тётя Вера. За какао. И за книжку. И за носки.
Носки. Я совсем забыла – дала ей сухие носки вместо промокших.
– Приходи завтра, – сказала я. – Если хочешь.
Она кивнула. Схватила самокат и побежала вниз по лестнице.
Я закрыла дверь.
Квартира показалась вдруг очень тихой. Очень пустой.
***
На следующий вечер она пришла сама.
Постучала в дверь ровно в пять. В руках – самокат. На лице – вопрос.
– Можно?
– Заходи.
Она снова села на краешек дивана. Снова взяла книжку. Я снова сделала какао.
Так прошёл вторник. Потом среда.
Она рассказывала про школу – коротко, без подробностей. Учительницу зовут Елена Павловна. В классе двадцать шесть человек. Сидит на второй парте у окна. Соседка – Лена, но они не дружат.
– Почему?
Катя пожала плечами.
– Она живёт далеко. После школы сразу уезжает.
А ты, подумала я, после школы идёшь домой, делаешь уроки и выходишь во двор. И катаешься одна до девяти вечера.
Но вслух не сказала.
В четверг, около восьми вечера, в мою дверь постучали.
Катя уже ушла – в семь я накормила её бутербродами, а в половине восьмого она засобиралась. Я сидела за компьютером, доделывала перевод. Стук был другой – не Катин. Громче, взрослее.
Открыла.
На пороге стояла женщина.
Невысокая, худая, с серовато-бледным лицом. Под глазами – тени цвета разбавленного кофе, глубокие, застарелые. Руки красные, пальцы в трещинках. Пахло от неё моющим средством – тем, промышленным, каким отмывают жир в ресторанах.
Она смотрела на меня молча. Глаза – точно такие же, как у Кати. Серые.
– Вы – Зоя? – спросила я.
– Да.
Сердце ухнуло вниз. Сейчас начнётся. Скажет, что я не имела права. Что это не моё дело.
Но Зоя сказала другое.
– Можно войти?
Я посторонилась.
Она прошла в комнату. Увидела самокат у двери. Книжку на диване. Две чашки на столе – из-под какао.
И заплакала.
Я растерялась. Протянула ей салфетку – она не взяла. Стояла посреди моей комнаты и плакала беззвучно. Слёзы текли по щекам, она не вытирала их. Совсем как Катя под дождём.
– Простите, – сказала Зоя наконец. – Простите. Я не хотела...
Она не договорила. Всхлипнула.
– Я думала – она одна, – выговорила Зоя сквозь слёзы. – Каждый вечер. Совсем одна. И никто не знает.
Она вытерла лицо ладонью.
– Я работаю в ресторане. Посудомойщицей. Смена с двух до десяти. Каждый день, без выходных. Иначе – никак. Иначе нам не прожить. Квартиру снимаем, за продлёнку плачу, но продлёнка до четырёх, а смена у меня до десяти...
Она замолчала.
– Муж ушёл пять лет назад. Кате было два года. Просто собрал вещи и уехал. Алименты не платит. Не звонит. Его нет. А мы – есть.
Голос её окреп.
– Я думала – никто не замечает. Или замечает – и осуждает. «Вот, плохая мать. Бросила ребёнка во дворе». Я видела, как соседи смотрят. Как отворачиваются. Я боялась. Боялась, что кто-то позвонит в опеку. Напишет жалобу. Боялась, что отберут Катю. Поэтому ничего не просила. Ни у кого.
Она посмотрела на меня. Прямо в глаза.
– А оказывается – весь дом видит. И молчит. Все видят девочку во дворе – одну, каждый вечер, до темноты. И никто. Ни один человек. За всё это время.
Она замолчала. Потом сказала – тихо, почти шёпотом:
– Вы – первая, кто заговорила. Первая, кто спросила. Первая, кто позвала к себе.
Голос её дрогнул.
– Я плачу не от стыда. Я плачу от облегчения. Потому что вы не осудили. Не позвонили куда-то. Не стали читать нотации. Вы просто – помогли.
Я шагнула к ней. Обняла. Неловко, неумело – я не привыкла обнимать чужих людей. Но она прижалась ко мне и плакала – в плечо, в мою домашнюю кофту.
Мы стояли так минуту. Может, две. Потом она отстранилась.
– Спасибо. Спасибо, что вы есть.
Она протянула мне руку. Красную, потрескавшуюся руку посудомойщицы.
Я взяла её руку. Ладонь была шершавой и тёплой.
– Пусть Катя приходит, – сказала я. – Каждый вечер. Пока вы на работе. Мне не трудно. Мне, честно говоря... мне хорошо, когда она здесь. Я тоже одна. Тоже целыми днями в четырёх стенах. А тут – живой человек. С книжкой. С какао.
Зоя кивнула.
– Хорошо.
Она постояла ещё секунду. Потом сказала:
– Я зайду в субботу. Выходной. Хочу вас нормально познакомиться. Не так. Не в слезах.
– Приходите. Я испеку шарлотку.
Она улыбнулась. Впервые за весь вечер.
– Катя любит шарлотку.
***
Прошёл месяц.
Октябрь сменился ноябрём. Вечера стали короче, темнело раньше. За окном летел первый снег – редкий, ленивый, не долетающий до земли.
Катя сидела рядом со мной на диване. Мы смотрели в окно. На столе стояли две чашки – её какао, мой чай. Оба горячие.
Красный самокат с белыми колёсами стоял в коридоре, у вешалки. Рядом – розовая куртка. Сухая.
Теперь у меня в прихожей висели два крючка на уровне Катиного роста. Один – для куртки, второй – для рюкзака. Она приходила сразу после школы, делала уроки за моим столом. Потом мы пили какао, читали, иногда смотрели мультики. Иногда просто сидели и разговаривали.
– Тётя Вера, – сказала Катя.
– М?
– А вы тоже раньше были одна?
Я посмотрела на неё. Она не отводила глаз от окна. Снежинки кружились в свете фонаря, как белые мошки.
– Да, – сказала я. – Была.
– А теперь?
Я подумала. Посмотрела на две чашки. На самокат в коридоре. На снег за окном. На девочку рядом – тонкую, серьёзную, с серыми глазами.
– Теперь – нет.
Катя прижалась ко мне плечом. Тёплая и лёгкая.
В девять пятнадцать снизу хлопнула дверь подъезда.
– Мама, – сказала Катя.
Она соскользнула с дивана. Надела куртку, взяла самокат.
Через минуту в дверь постучали.
Я открыла.
Зоя стояла на пороге. Уставшая, как всегда. Но глаза – другие. Теплее.
– Спасибо, – сказала она. – За всё.
– Завтра в пять?
– В пять.
Катя помахала мне рукой. Её варежка – новая, красная, под цвет самоката. Зоя купила на той неделе, хвасталась: нашла по акции.
Они ушли.
Я закрыла дверь. Вернулась к окну.
Двор был пуст. Фонари горели жёлтым. Снег всё ещё падал. На асфальте темнели следы – от колёс красного самоката.
Я стояла и смотрела.
Весь дом видел. Весь дом молчал. Люди ужинали, смотрели телевизор, укладывали детей. Видели девочку во дворе – и отворачивались. Думали: не моё дело.
А я – заговорила.
Спустилась на три этажа, вышла под дождь и сказала: «Привет. Я Вера. А тебя как зовут?»
И этого оказалось достаточно.
На столе стояли две чашки – пустые. На диване лежала книжка – раскрытая на той странице, где Катя остановилась. Завтра она дочитает эту сказку и начнёт следующую.
Я улыбнулась.
Пошла на кухню – мыть чашки и думать о том, какой пирог испечь к субботе.