Первую ночь в новой квартире она не спала вообще.
Лежала на матрасе посреди пустой комнаты и смотрела в потолок. Фонарь с улицы чертил на нём жёлтые полосы. Где-то за стеной капала вода. Батарея потрескивала, остывая. А потом – голос.
Лина приподнялась на локте. Прислушалась.
Кто-то пел. Тихо, едва слышно. Женский голос – низкий, чуть хриплый, похожий на тёплое одеяло. Слов было не разобрать, но мелодия казалась знакомой. Что-то из детства. Что-то, от чего защипало в носу.
– Час ночи, – сказала Лина вслух. – Серьёзно?
Она встала и прошлась по комнате. Пусто. Голые стены, ноутбук на подоконнике, чемодан в углу. Коробка с посудой, которую она так и не распаковала. Всё, что осталось от прежней жизни.
Пение доносилось откуда-то снизу. Лина опустилась на корточки. У самого плинтуса – квадратная вентиляционная решётка, покрытая серой пылью. Она наклонилась к ней ухом.
Голос шёл оттуда. С нижнего этажа.
«Спи, моя радость, усни...»
Лина узнала мелодию. Колыбельная. Та самая, которую пела ей мама. Сто лет назад, в другой жизни. Когда папа ещё был жив, а мир казался безопасным.
– Прекрасно, – пробормотала она. – Соседка с ребёнком.
Она легла обратно и натянула одеяло на голову. Но голос всё равно пробивался – мягкий, настойчивый, как свет сквозь щель в шторах.
Лина уснула под утро. Впервые за три недели – без таблеток.
***
На следующий день она работала как в тумане.
Цифры в таблицах расплывались. Отчёт, который нужно было сдать к пяти, она доделала только к семи. Начальник написал: «Всё в порядке?» Она ответила: «Да, извините, адаптируюсь к новому месту».
Новое место. Смешно.
Квартира была не новая – ей было лет шестьдесят, не меньше. Сталинка в центре, третий этаж, высокие потолки с лепниной. Красиво, наверное. Если бы не облупившаяся краска, не скрипучий паркет, не запах чужой жизни, который не выветривался.
Лина сняла её, потому что была дешёвой. После развода денег оставалось впритык. Костя забрал машину. Общую квартиру продали, но половины хватило только на первый взнос за эту дыру и на три месяца вперёд.
«Временно», – сказала она себе тогда. – «Это временно».
Прошёл месяц. Стало яснее: временное имеет свойство становиться постоянным.
Вечером она сидела на подоконнике, ела доставку из коробки и смотрела на двор. Детская площадка, занесённая снегом. Фонарь с разбитым плафоном. Чёрная кошка, пробирающаяся между машинами.
Без десяти одиннадцать Лина замерла.
Голос.
Он начал – точно по расписанию. «Спи, моя радость, усни...»
Лина отложила коробку. Подошла к вентиляции. Села на пол, прижавшись спиной к стене.
Слушала.
Голос обволакивал. Успокаивал. Уносил куда-то далеко от этой пустой квартиры, от разводных документов на столе, от звонков мамы, которые она игнорировала.
Колыбельная закончилась. Началась другая – незнакомая, но такая же мягкая.
Лина закрыла глаза.
И заснула прямо там. На полу. У вентиляции.
***
На третью ночь она уже ждала.
Это раздражало. Раздражало, что не может уснуть без таблеток. Раздражало, что квартира пахнет чужой жизнью. Раздражало, что Костя до сих пор не забрал свою чёртову кружку из её коробки – ту самую, с надписью «Лучший муж». Хотя нет. Не забрал, потому что не знал, где она живёт. И знать не хотел.
А голос – не раздражал. Уже нет.
Без десяти одиннадцать. Лина села на пол у вентиляции. Обхватила колени руками. Пальцы машинально теребили край рукава – привычка с детства.
Тишина. Где-то внизу хлопнула дверь. Зашумела вода в трубах.
А потом – голос.
«Спи, моя радость, усни. В доме погасли огни...»
Лина опустила веки. Плечи, которые весь день были подняты к ушам, медленно расслабились. Пальцы разжались. Дыхание выровнялось.
Она не заметила, как легла прямо на пол. Линолеум был холодным, но ей было всё равно. Голос укутывал, баюкал, уносил прочь от бессонницы, от развода, от пустоты вокруг.
Утром она проснулась с затёкшей шеей и странным чувством – будто выспалась впервые за четыре месяца.
Кружку с «Лучшим мужем» она выбросила в тот же день.
***
– Лин, ты как? – голос мамы в трубке был встревоженным. – Ты не звонишь. Я волнуюсь.
– Я в порядке, мам.
– Ты не в порядке. Я слышу.
Лина вздохнула. Прижала телефон к уху плечом, продолжая мешать суп. Она наконец купила кастрюлю. Маленькую победу надо отмечать.
– Я правда в порядке. Работаю. Осваиваюсь.
– Спишь?
Пауза.
– Теперь да, – сказала Лина. – Теперь сплю.
– Хорошо, – мама выдохнула. – Я так переживала. После всего этого с Костей... Ты же понимаешь, он не заслуживал тебя.
– Мам.
– Он тебя не заслуживал. Я всегда это говорила. Ты достойна лучшего.
Лина промолчала. Она не хотела обсуждать Костю. Не хотела обсуждать развод. Не хотела обсуждать то, как восемь лет брака закончились одним предложением: «Я встретил другую».
– Мне пора, – сказала она. – Суп кипит.
– Позвони завтра.
– Позвоню.
Она повесила трубку и выключила плиту.
Суп не кипел. Она просто не могла больше говорить.
***
Неделя. Две. Три.
Лина жила от вечера к вечеру. Днём работала – цифры в таблицах, отчёты, созвоны. Начальник перестал спрашивать, всё ли в порядке. Коллеги писали редко. Она отвечала ещё реже.
Но всё это было фоном. Главным стал голос.
Она знала его расписание. Без десяти одиннадцать – начало. Три колыбельные подряд. Та самая, про «радость, усни». Потом другая, про какую-то птичку. Потом третья – незнакомая, с грустной мелодией. Минут двадцать, иногда полчаса. Потом тишина.
Она теперь засыпала под пение. Каждую ночь.
Иногда просыпалась среди ночи и слышала: голос всё ещё поёт. Или ей снилось? Она не была уверена. Границы стёрлись. Сон и явь переплетались, как нитки в старом свитере.
Лина начала класть подушку у вентиляции. Потом – плед. Потом – небольшой коврик, чтобы не мёрзнуть.
Она спала на полу у решётки. И ей не было стыдно.
Кто бы увидел? Она была одна.
В конце января – почти месяц после переезда – Лина поняла: она не может так больше.
Не потому что пение мешало. Наоборот.
Потому что она задолжала. Кто-то помогал ей засыпать каждую ночь. Кто-то, кого она ни разу не видела.
Нужно было сказать спасибо.
***
Вечером в пятницу Лина спустилась на второй этаж.
Она долго собиралась. Переоделась трижды. В итоге надела обычные джинсы и свитер – что-то нейтральное, не слишком нарядное, не слишком домашнее.
Глупо. Она шла к соседке, не на свидание.
Дом был старый, сталинка. Лестница широкая, с чугунными перилами, которые помнили, наверное, ещё довоенные времена. На площадке две двери. Лина постояла, прислушиваясь. За правой дверью играл телевизор – какое-то ток-шоу. За левой – тишина.
Она позвонила в левую.
Шаги. Щёлканье замка.
Дверь открыла женщина под шестьдесят. Широкие плечи, короткая стрижка с рыжиной – явно крашеные, но ухоженные. Передник в муке. Из квартиры пахло геранью и чем-то печёным – сдобным, тёплым, как из бабушкиного детства.
– Здравствуйте, – сказала Лина. И замолчала.
Что говорить? «Я слушаю вас через вентиляцию каждую ночь»? «Вы помогаете мне спать»? «Спасибо, что поёте для своего ребёнка, а заодно и для меня»?
Женщина смотрела выжидательно. Глаза у неё были светлые, почти прозрачные, как вода в ручье.
– Я... я ваша соседка, – выдавила Лина. – Сверху. Переехала месяц назад.
– А, – женщина улыбнулась. Морщинки разбежались от глаз. – Зинаида Павловна. Можно просто Зина. Заходите, чайник только вскипел.
Она посторонилась, и Лина – сама не понимая как – оказалась в прихожей.
***
Квартира была полной противоположностью её собственной.
Ковёр на стене – с оленями, как в детстве у бабушки. Сервант с хрусталём, который блестел в свете люстры. Телевизор с огромным экраном, по которому бежали титры новостей без звука. На подоконнике – герань в горшках, штук пять или шесть, разных оттенков красного и розового. В углу – кресло, и в нём – человек.
Мужчина за шестьдесят. Худой, с серым лицом. Сидел неподвижно. Смотрел куда-то мимо Веры, в точку за её плечом. Руки лежали на коленях без движения, словно чужие.
– Это Гриша, – сказала Зинаида. – Муж мой. Гриш, это соседка сверху. Лина... как по батюшке?
– Сергеевна, – машинально ответила Лина.
Мужчина не пошевелился. Только моргнул медленно. Один раз. Потом ещё.
– Он слышит, – сказала Зинаида спокойно. – Просто не всегда отвечает. Идёмте на кухню.
Кухня была маленькая и жаркая от духовки. На столе – противень с пирожками, золотистыми и ароматными.
– Садитесь, – Зинаида налила чай в кружку с розами. – С капустой будете? Или с яблоком?
– С капустой, – Лина взяла пирожок и не знала, куда смотреть. Пирожок был горячий, с хрустящей корочкой. Она откусила – и чуть не застонала от вкуса. Таких она не ела с детства.
– Я... я хотела спросить, – начала она, прожевав. – Вы... вы поёте. По вечерам.
Зинаида замерла на секунду. Чашка застыла на полпути ко рту. Потом она опустила её и села напротив.
– Слышно, да?
– Через вентиляцию. Я не жалуюсь, – Лина торопливо подняла руку. – Наоборот. Я... я хотела сказать спасибо.
Зинаида смотрела на неё молча. Ждала.
Лина сглотнула. Щёки начали гореть.
– У меня бессонница. После... после развода. Четыре месяца не спала нормально. Ни таблетки не помогали, ни травы, ничего. А потом переехала сюда. И услышала ваш голос. И... теперь сплю.
Она замолчала. Сердце колотилось, как после пробежки.
– Простите, что подслушивала, – добавила она тихо. – Это странно, наверное. Вы поёте для ребёнка? Внуков?
Зинаида покачала головой.
– Для мужа.
Лина моргнула.
– Для... Гриши?
– Контузия, – сказала Зинаида просто. Голос её не дрогнул, но в глазах что-то мелькнуло. – Три года назад. На стройке. Он прораб был, всю жизнь строил. А потом плита упала. Рабочие говорили – чудо, что выжил.
Она помолчала. За окном каркнула ворона.
– Он выжил, – продолжила Зинаида. – Но... – она повела рукой. – Видите сами. Почти не говорит. Почти не реагирует. Врачи сказали – чудо, что вообще ходит. Что помнит, кто я такая. Что узнаёт.
Лина сидела неподвижно. Пирожок в руке остывал.
– Он не спит, – сказала Зинаида. – Без моего голоса – не спит. Вообще. Лежит, смотрит в потолок. Врачи говорили – ночные кошмары, посттравматическое. А потом я случайно запела. Просто так, пока посуду мыла. И он заснул. Впервые за два месяца.
Она улыбнулась – горько, краем губ.
– Три года. Каждую ночь пою. Колыбельные. Те, что мама ему пела в детстве. Он рассказывал когда-то, давно, когда ещё был собой. Я запомнила.
Лина смотрела на неё и не могла ничего сказать.
Месяц. Месяц она засыпала под чужую колыбельную. Думала – для ребёнка. Для внуков. Для кого-то маленького и невинного. А это – для мужа. Для мужчины, который сидит в соседней комнате и смотрит в стену. Который когда-то строил дома, а теперь не может построить даже предложение.
– Три года, – повторила Лина.
– Три года, – кивнула Зинаида. – Каждую ночь. Иногда голос садится. Иногда простужаюсь. Всё равно пою. Он не засыпает иначе.
Они сидели молча. Пирожки остывали. За стеной шаркали шаги – Гриша прошёл куда-то по коридору. Потом скрипнула кровать.
– Я не знала, – сказала Лина наконец. Слова застревали в горле. – Я думала... неважно. Я просто хотела сказать спасибо. Ваш голос... он помог мне. Правда помог.
Зинаида улыбнулась. Настоящей улыбкой, не грустной.
– Значит, не зря пою.
Лина встала. Ноги не слушались.
– Я пойду. Спасибо за чай. И за пирожки. Они... они очень вкусные.
– Приходите ещё, – сказала Зинаида, провожая её к двери. – Я всегда дома. Гриша не любит, когда я ухожу надолго.
В дверях Лина обернулась. Слова вырвались сами, раньше чем она успела подумать:
– Зинаида Павловна. А если... если вам когда-нибудь захочется... не петь одной. Вы дайте знак.
Зинаида посмотрела на неё долго. Глаза её блеснули.
Потом кивнула.
***
Неделю Лина думала.
Слушала голос каждую ночь – и думала. Она засыпала под чужую колыбельную, которую женщина пела для мужа после контузии. Столько времени. Каждую ночь. Без выходных, без перерывов. А она, Лина, просто лежала сверху и пользовалась.
Нет. Не так.
Это было правильно – то, что случилось. Голос помогал ей. Она выспалась впервые за месяцы. Начала чувствовать себя человеком.
Но неполно. Она получила. Теперь нужно отдать.
Лина открыла ноутбук и нашла текст колыбельной. «Спи, моя радость, усни». Старая, немецкая, XVIII век. Моцарт, говорят, хотя неточно. Неважно.
Она пропела её шёпотом. Раз. Другой. Третий.
Голос дрожал. Она не пела сто лет – с тех пор как закончился школьный хор. Тогда учительница сказала: «Верочка, у тебя красивый тембр, но ты зажимаешься. Расслабься, дыши».
Она не расслабилась. Бросила хор через год.
Но колыбельную помнила.
***
В среду вечером – без пяти одиннадцать – Лина села у вентиляции.
Сердце колотилось. Ладони вспотели. Это было глупо – бояться петь в пустой квартире. Но она боялась.
Минуту ждала. Две.
Голос начал. «Спи, моя радость, усни...»
Лина набрала воздуха. Зажмурилась.
И запела.
Тихо сначала. Голос дрожал, слова путались. «В доме погасли огни...» – нет, это следующая строчка. Она сбилась, начала заново.
«Спи, моя радость, усни...»
Голос снизу замолчал.
Лина замерла. Сердце заколотилось так громко, что казалось – слышно через вентиляцию.
Тишина.
Она испортила? Помешала? Зинаида разозлилась?
А потом – снизу – голос Зинаиды. Продолжил. Подхватил.
«В доме погасли огни...»
Они пели вместе.
Два голоса. Один – низкий, обволакивающий, с хрипотцой от тысячи ночей. Другой – тонкий, неуверенный, дрожащий.
Не в унисон. Не идеально. Но – вместе.
Лина закрыла глаза. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их. Она пела.
«Птички затихли в саду...»
Голоса переплетались. Сливались. Разделялись снова.
«Рыбки уснули в пруду...»
Колыбельная закончилась.
Тишина.
А потом – голос Зинаиды. Другая мелодия. Та, про птичку. Лина не знала всех слов, но подхватила – хотя бы мотив. Мычала, когда не знала, пела, когда угадывала.
Они пели полчаса.
Потом Лина услышала – сквозь пол, сквозь вентиляцию – смех. Тихий. Женский.
И ещё один звук. Мужской голос. Хриплый, еле слышный. Слово.
– Хорошо, – сказал он. – Хорошо.
Впервые за три года.
***
Теперь они пели каждую ночь.
Зинаида начинала. Лина подхватывала. Иногда Лина начинала первой – и тогда Зинаида присоединялась через несколько секунд. Будто ждала.
Они не договаривались. Не созванивались. Не стучали по трубам, не писали записки. Просто пели.
Дуэт через вентиляцию. Две женщины, которые ни разу не видели друг друга во время пения. Только голоса. Только песни. Только трубы старого дома, которые несли звук между этажами.
Лина выучила новые колыбельные. Искала в интернете, слушала на повторе, запоминала слова. «Баю-баюшки-баю, не ложися на краю...» «Месяц над водой отражается...» «Ночь пришла, темноту принесла...»
Иногда Зинаида начинала что-то незнакомое – и Лина записывала мелодию на телефон, чтобы выучить к следующему разу.
Они виделись по субботам. Чай, пирожки, разговоры ни о чём. Гриша сидел в своём кресле, иногда оборачивался на звук её шагов.
– Он вас узнаёт, – сказала Зинаида однажды. – Когда вы приходите – он улыбается. Чуть-чуть. Но улыбается.
Лина посмотрела на Гришу. Он сидел неподвижно, но в уголках губ – правда было что-то. Не улыбка. Намёк на неё.
– Он засыпает быстрее, – сказала Зинаида. – Раньше час пела, иногда полтора. Теперь двадцать минут. И он улыбается перед сном. Впервые за всё это время.
– Может, дело в разнообразии, – предположила Лина. – Другой голос, другие мелодии.
– Может, – Зинаида посмотрела на неё поверх кружки. Глаза её были тёплыми. – А может, дело в том, что он больше не чувствует себя единственным, кому нужна колыбельная.
Лина опустила взгляд.
– Я вам благодарна, – сказала она тихо. – За всё.
– И я вам, – ответила Зинаида. – За компанию.
***
Февраль. За окном метель.
Лина сидела у вентиляции. Коврик под ней был уже не таким новым – потёрся, примялся. Плед лежал рядом. Подушка.
Она больше не спала на матрасе. Матрас стоял в углу, ненужный.
Без десяти одиннадцать. Она ждала.
Голос начал. Знакомый. Тёплый. Как одеяло в холодную ночь. Как рука мамы на лбу.
«Спи, моя радость, усни...»
Лина открыла рот и запела.
Их голоса сплелись. Потекли по трубам – вверх и вниз. Две женщины в своих комнатах. Одна – с мужем, который смотрит в стену, но улыбается перед сном. Другая – одна, но больше не одинокая.
Раны бывают разные. Развод. Контузия. Бессонница. Молчание. Предательство. Потеря.
Но песня – одна.
Лина закрыла глаза.
«Спи, моя радость, усни...»
Слова растворялись в темноте. Голоса переплетались. Где-то внизу мужчина закрывал глаза и наконец засыпал. Впервые за день он был спокоен.
А она – Лина – тоже засыпала. Прямо здесь, у вентиляции. На коврике, который купила специально. С пледом, который пах теперь её духами.
Но ей не было холодно.
Потому что голос грел.
Два голоса.
Дуэт невидимых.