В шесть утра за стеной запел мужчина.
Я подскочила на кровати, не понимая, где нахожусь. Низкий голос заполнял комнату, просачивался сквозь тонкую панельную стену, будто её не существовало вовсе. Итальянские слова – я не понимала ни одного, но мелодия была узнаваемой. Что-то из оперы.
Часы на телефоне показывали 6:04.
Я упала обратно на подушку и накрыла голову одеялом. Не помогло. Голос проникал везде – густой, бархатный, невозможно громкий для такого раннего часа.
Через двадцать минут он замолчал.
Я лежала, глядя в потолок, и понимала: уснуть уже не получится. В девять – созвон с редакцией. В одиннадцать – сдача текста. А мне не хватало двух часов сна, и голова гудела так, будто я вчера пила, хотя не пила уже месяца три.
Кофе. Срочно.
На кухне, где помещались только стол и два стула, я включила чайник с треснувшей крышкой и уставилась в окно. Двор был пуст. Январский рассвет едва подсвечивал небо серо-розовым. На детской площадке никого – слишком рано даже для собачников.
Зато сосед, видимо, считал шесть утра отличным временем для концерта.
***
Он пел каждое утро.
Каждое.
Ровно в шесть, как по часам, за стеной начиналась опера. Иногда знакомые мелодии – я узнавала по интернету, что это из «Травиаты» или «Тоски». Иногда совсем незнакомые, но всегда одинаково мощные, одинаково всепроникающие.
Первую неделю я надеялась, что это временно. Может, готовится к чему-то. Может, репетирует для какого-то события.
Вторую неделю я начала ложиться в десять вечера, чтобы хоть как-то компенсировать. Не помогало – я всё равно чувствовала себя разбитой.
Третью неделю я стала ненавидеть этот голос. Этот красивый, богатый, профессиональный голос, который воровал мой сон.
К концу четвёртой недели я поняла, что так больше продолжаться не может.
– Пойду поговорю, – сказала я вслух, наливая очередную чашку кофе. Руки слегка подрагивали от недосыпа. Под глазами, я знала, залегли тени – видела утром в зеркале. – Просто попрошу потише. Или попозже. Люди же понимают.
Но дверь соседа – второй год я жила стена в стену с этой квартирой, а видела хозяина раза три, и то мельком – внушала странный трепет. Как будто за ней жил не обычный человек, а что-то из другого мира. Может, из-за этого голоса.
В тот вечер я легла в половине десятого, завела будильник на 5:50.
Если он начнёт в шесть – я буду готова.
***
В 5:58 я стояла у его двери.
Халат, тапочки, растрёпанные волосы – выглядела, наверное, как городская сумасшедшая. Но мне было всё равно. Месяц. Целый месяц я не высыпалась из-за человека, которого даже толком не знала.
В 6:00 за дверью раздались первые ноты.
Я подождала тридцать секунд – вдруг он пропоёт и замолчит. Но голос разливался, набирал силу, и знакомая мелодия – та самая, с первого утра – снова заполнила пространство.
Я постучала.
Тишина. Секунда, две, три. Голос смолк.
Дверь открылась.
Мужчина за пятьдесят, высокий, с крупными руками и коротко стриженными седеющими волосами. Лицо усталое, но глаза – внимательные, живые. Одет в простой серый свитер и домашние брюки.
– Доброе утро, – сказал он. Голос был тот самый – низкий, бархатный, но сейчас говорил тихо, почти виновато. – Вы из тридцать шестой?
– Да. – Я набрала воздуха, готовясь к заготовленной речи о том, как нельзя так себя вести, как люди работают и им нужен сон. – Простите, но вы каждое утро…
– Бужу вас, – закончил он за меня. – Знаю. Простите.
Я осеклась. Ожидала отпора, раздражения, каких-нибудь «имею право в своей квартире». А он просто извинился.
– Можете… можете петь тише? Или позже хотя бы? – Мой голос прозвучал неуверенно.
Он прислонился к дверному косяку. Потёр лоб. И сказал:
– Я бы рад. Но не могу.
– Почему?
Он посмотрел на меня долгим взглядом, будто решал что-то.
– Заходите. Объясню.
Я хотела отказаться. Что мне делать в квартире незнакомого соседа в шесть утра? Но что-то в его голосе – усталость, которая была глубже моей, – заставило меня переступить порог.
***
Квартира была точной копией моей по планировке, но обставлена совсем иначе. Книжные полки вдоль стен, старое пианино у окна – настоящее, не электронное. На стенах – афиши, чёрно-белые и цветные, на всех один и тот же мужчина в костюмах разных эпох. Тореадор, граф, какой-то принц в плаще.
Тот же самый мужчина стоял передо мной.
– Георгий, – представился он, заметив мой взгляд. – Двадцать семь лет в оперном театре. Тенор. Ушёл два года назад.
– Злата, – ответила я машинально. – Редактор. Работаю из дома.
Он кивнул на диван, сам сел в кресло напротив. На столике между нами лежали какие-то бумаги, медицинские справки.
– Извините за пение, – сказал он снова. – Я понимаю, каково это. Но утро – единственное время, когда голос ещё работает.
– Что значит «ещё»?
Он помолчал. Потом сказал – ровно, без драмы:
– Рак горла. Диагноз поставили четыре месяца назад. Через месяц операция.
Я почувствовала, как земля качнулась под ногами.
– После операции, – продолжил он, – голоса не будет. Совсем. Часть гортани удалят. Буду говорить – но с аппаратом. А петь…
Он не договорил. Но и так было понятно.
– Поэтому я пою каждое утро. В шесть – потому что к этому времени связки отдохнули за ночь. К полудню голос уже хрипит. К вечеру – почти не звучит. А утром – ещё да. Ещё мой.
Я сидела молча.
Месяц. Месяц я злилась на человека, который проводил свои последние концерты. Для стены. Для пустой квартиры. Для самого себя.
– Простите, – выдавила я. – Я не знала.
– Откуда вам было знать? – Он пожал плечами. – Я никому не рассказывал. Не люблю жалость.
Мы посидели ещё минуту в тишине. Потом я встала.
– Пойте, – сказала я тихо. – Пойте, Георгий. Я не буду больше стучать.
Он посмотрел на меня с чем-то, похожим на благодарность.
– Спасибо.
***
В ту ночь я не могла уснуть.
Лежала и думала о голосе за стеной. О мужчине, который двадцать семь лет пел для тысяч людей, а теперь поёт для пустой квартиры, потому что скоро не сможет вообще.
В 5:55 я встала. Сделала кофе. Села на кухне.
В шесть за стеной раздался голос.
«Nessun dorma» – прочитала я потом название в интернете. «Пусть никто не спит». Ария из «Турандот» Пуччини.
Голос поднимался – мощный, чистый, невероятный.
Я слушала.
И тут мне пришла мысль.
Телефон лежал на столе. Диктофон – тот самый, куда я наговаривала правки к текстам, – открылся одним касанием.
Я нажала «Запись».
Голос Георгия заполнил маленький динамик, отражаясь от стен моей кухни.
Двадцать три минуты. Столько длился его утренний концерт.
Когда он замолчал, я сохранила файл.
01_nessun_dorma.
***
Следующим утром – то же самое. Шесть часов, кофе, диктофон.
Ария из «Тоски» – узнала по первым нотам.
02_tosca_e_lucevan_le_stelle.
Потом – «Травиата». «Риголетто». Что-то незнакомое, но такое красивое, что у меня перехватило горло.
Каждое утро я просыпалась за пять минут до его пения. Уже без будильника. Тело само знало.
Через неделю у меня было семь записей.
Через две – четырнадцать.
Я ничего ему не говорила. Записывала молча.
Это казалось правильным – сохранить то, что он терял.
***
На десятый день я столкнулась с ним на лестнице.
– Злата, – он кивнул.
– Георгий.
Мы помолчали. Странно было видеть его в обычной одежде, с сумкой из магазина, будто он обычный человек, а не голос из-за стены.
– Как вы? – спросила я.
– Терпимо. – Он чуть улыбнулся. – А вы? Не сильно мешаю?
– Нет. Я привыкла.
Это была почти правда. Я не просто привыкла – я ждала. Каждое утро.
– Зайдёте на чай? – вдруг сказал он. – Если есть время.
Я посмотрела на часы. Текст нужно было сдать к трём.
– Зайду, – сказала я.
***
Его кухня была чуть больше моей. Старый холодильник, газовая плита, окно с видом на тот же двор.
Он заварил чай – настоящий, листовой, в чайнике с откидной крышкой.
– У вас крышка целая, – сказала я, вспомнив свой треснувший чайник.
– Что?
– Неважно.
Мы сидели за маленьким столом, пили чай, и он рассказывал.
О двадцати семи годах в театре. О ролях, которые любил – Каварадосси в «Тоске», Манрико в «Трубадуре». О том, как уходил – сам, потому что почувствовал, что голос начинает сдавать. Думал – отдохнёт, восстановится. А потом – диагноз.
– Врачи говорят, жить буду, – сказал он. – Поймали рано. Но связки…
Он не договорил.
– Поэтому поёте каждое утро.
– Да. Пока могу.
Я хотела сказать, что записываю его. Каждый день. Что у меня уже десять файлов, и я не собираюсь останавливаться. Но слова застряли в горле.
Рано. Не сейчас.
– Спасибо за чай, – сказала я, вставая.
– Заходите ещё.
Я кивнула.
На следующий день записала одиннадцатый файл.
***
Зинаида Павловна с первого этажа поймала меня у почтовых ящиков.
– Ты с Георгием подружилась? – спросила она, мелкими шажками семеня рядом.
– Мы соседи. Просто разговариваем.
– Знаешь про него? – Она понизила голос. – Он же знаменитость. Был. В театре пел, солистом. Я его в девяностых видела – «Травиату» давали. Такой голос был…
– Я знаю, – сказала я.
– И про болезнь знаешь? – Зинаида Павловна покачала головой. – Жалко мужика. Всю жизнь пел – и на тебе. Судьба.
Я не ответила. Молча поднялась к себе.
***
На двадцатый день Георгий постучал в мою дверь.
В руках у него был чайник. Новый, электрический, с целой крышкой.
– Видел у вас треснутый, – сказал он. – Ходил сегодня в магазин, увидел этот. Подумал – пригодится.
Я смотрела на чайник в его руках. Потом на него.
– Георгий…
– Возьмите. Пожалуйста.
Я взяла.
– Спасибо.
Он кивнул и ушёл. А я стояла с чайником в руках и чувствовала, как что-то тёплое разливается в груди.
Он заметил. Мой треснутый чайник. Одно случайное замечание – и он запомнил.
Вечером я открыла папку с записями.
Двадцать файлов. Почти семь часов его голоса.
***
За неделю до операции он спел «Nessun dorma» особенно долго. Три раза подряд, будто не мог остановиться.
Я сидела на кухне, прижав телефон к стене, и слушала.
«Vincerò», – пел он. – «Я победю».
Голос дрожал на высоких нотах, но не сдавался.
Когда он замолчал, я ещё долго сидела неподвижно.
Двадцать четвёртая запись.
***
– Завтра ложусь, – сказал он вечером, столкнувшись со мной в подъезде. – Операция послезавтра.
Я кивнула.
– Удачи вам.
– Спасибо. – Он помолчал. – Спасибо, что терпели всё это время. Знаю, что мешал.
– Нет, – сказала я. – Вы не мешали.
Он улыбнулся – впервые за всё время широко, открыто.
– Злата, вы странная. Но хорошая.
И ушёл.
***
Утром перед операцией он пел в последний раз.
Я проснулась в 5:50, хотя будильник не ставила. Тело само знало.
Кофе. Кухня. Телефон.
В шесть – тишина.
Я ждала. Секунда, две, три.
И голос зазвучал.
Тихо. Тише, чем обычно. Будто он берёг его для чего-то важного.
«Nessun dorma».
Голос поднимался – осторожно, нежно. Потом набрал силу. И на «Vincerò» – «Я победю» – зазвенел так, что у меня на глаза навернулись слёзы.
Он пел, будто прощался.
Со своим голосом. С двадцатью семью годами на сцене. С утренними концертами для пустой квартиры.
Двадцать семь минут.
Потом – тишина.
Я сохранила файл.
27_nessun_dorma_finale.
***
Операция прошла.
Мне сообщила Зинаида Павловна – она ходила навещать.
– Жить будет, – сказала она. – Всё удалили. Но говорит теперь шёпотом, и то через силу. А петь…
Она не договорила.
Я знала.
***
Первое утро после его возвращения было странным.
В шесть я проснулась, как обычно. Лежала и ждала.
Тишина.
Никакого голоса. Никакой арии. Только шум машин за окном и гудение холодильника.
Я встала, сделала кофе в новом чайнике – том, что он подарил. Села на кухне.
Тишина давила на уши.
Оказалось, я привыкла. Не просто привыкла – я ждала. Каждое утро эти двадцать минут были моими так же, как его.
И теперь их не было.
Я открыла папку на телефоне. Двадцать семь файлов. Почти девять часов записей.
Его голос был здесь. Сохранённый. Живой.
Я достала флешку из ящика стола. Маленькую, на шнурке.
Начала копировать файлы.
***
Я постучала в его дверь через неделю после выписки.
В руках – флешка.
Он открыл не сразу. Выглядел исхудавшим, осунувшимся. На шее – повязка.
– Злата, – сказал он. Голос был едва слышный, сиплый.
– Георгий. Можно войти?
Он отступил, пропуская.
Квартира не изменилась. Те же афиши, то же пианино. Но что-то было не так.
Тишина. Вот что.
Раньше в этой квартире жил голос. Теперь – только тишина.
Мы сели в гостиной. Он – в кресло, я – на диван.
– Как вы? – спросила я.
Он пожал плечами. Коснулся повязки на шее.
– Живой.
Одно слово. Будто большего сказать не мог – или не хотел.
Я протянула ему флешку.
Он посмотрел на неё, потом на меня.
– Что это?
Я набрала воздуха.
– Каждое утро. Двадцать семь записей. Ваш голос.
Он не двигался. Смотрел на флешку в моей руке.
– С того дня, как я узнала, – продолжила я. – С того дня, как вы рассказали про операцию. Каждое утро я включала диктофон и записывала. Вы не знали. Я не говорила.
Я положила флешку на столик между нами.
– Девять часов ваших арий. «Nessun dorma», «Тоска», «Травиата»… Всё, что вы пели последний месяц.
Он молчал.
Я испугалась, что сделала что-то не то. Что он рассердится, что вторглась в его личное, что записывала без спроса.
– Простите, если это неправильно, – сказала я быстро. – Просто я подумала… голос – это вы. Это было вашей жизнью двадцать семь лет. И я хотела…
Голос сорвался.
Он поднял руку. Медленно взял флешку.
Посмотрел на неё. Потом на меня.
И я увидела, что его глаза блестят.
– Злата, – сказал он тихо-тихо, одними губами. – Вы сохранили то, что я терял.
Я кивнула. Говорить не получалось.
Он встал. Подошёл к маленькой колонке на полке. Вставил флешку.
Нажал кнопку.
Голос заполнил комнату. Его голос – молодой, сильный, живой.
«Nessun dorma».
Он стоял спиной ко мне. Плечи чуть подрагивали.
Я тихо встала и вышла, прикрыв за собой дверь.
Пусть слушает один.
Пусть разговаривает со своим голосом.
***
Следующим утром в шесть было тихо.
Я лежала в кровати и слушала тишину.
Потом встала, сделала чай – в том самом чайнике. Вышла на балкон.
Январь заканчивался. Небо светлело раньше, рассвет окрашивал крыши домов розовым.
За стеной – тишина.
Но в той тишине – флешка с двадцатью семью файлами.
Его голос – навсегда.
И я знала: когда-нибудь, может через неделю, может через месяц, я снова постучу в его дверь. С пирогом или с чаем. И мы будем сидеть в его кухне, и он покажет мне афиши, и расскажет про роли, которые любил.
А потом, может быть, включит флешку.
И мы вместе будем слушать то, что я сохранила.
Его последние концерты.
Для пустой квартиры. Для тонкой панельной стены. Для меня – соседки, которая сначала злилась, потом поняла, а потом записала.
Голос, который больше не зазвучит.
Но который никогда не замолчит.