— Кольцо сними. Мама двести тысяч за него отдала. Раз уходишь — верни, — Костя стоял в дверях, загораживая проход своим грузным телом.
Лена посмотрела на обручалку. Тонкий ободок с крошечным камушком. Двести тысяч? Серьёзно?
— Костя, отойди. Такси ждёт.
— Никуда не поедешь, пока не вернёшь. Это фамильная ценность.
Семь лет назад Лена влюбилась в его руки. Большие, с широкими ладонями. Костя работал сварщиком, и руки у него были — как у настоящего мужика. Шершавые, сильные, пахнущие металлом.
На первом свидании он неловко держал вилку в дорогом ресторане. Краснел. Путался в названиях блюд. А Лена таяла — вот он, простой, честный, без этих московских понтов.
Свекровь Галина Петровна появилась на третьем месяце отношений. Пришла «знакомиться». Села на кухне у Лены, оглядела съёмную однушку и поджала губы.
— Костенька у меня особенный. Ему нужна женщина, которая понимает.
Лена тогда не поняла. Подумала — материнская любовь. Трогательно даже.
На свадьбу Галина Петровна пришла в чёрном платье. «Траур по сыну», — хихикнула подруга Лены. Никто не посмеялся.
Кольца выбирала свекровь. Одна. Костя позвонил за день до свадьбы: «Мам всё купила, не парься». Лена увидела обручалку только в ЗАГСе. Тоненькое колечко с камушком размером с просяное зёрнышко.
«Двести тысяч», — шепнул Костя, надевая кольцо. — «Мама расстаралась».
Первый год Лена готовила борщи по рецепту свекрови. Второй — гладила Косте рубашки так, как учила Галина Петровна: воротничок, потом полочки, потом спинка. На третий год научилась молчать, когда свекровь приезжала «в гости» с ночёвкой. На пятый — перестала плакать.
— Ты чего такая кислая? — спрашивал Костя, утыкаясь в телефон. — Опять мама не угодила?
— Она переставила всю посуду на кухне. Опять.
— Ну и что? Она же лучше знает, как удобнее.
Лена смотрела на мужа и не узнавала того парня с шершавыми руками. Костя располнел, обрюзг. Руки стали мягкими — перешёл на офисную работу, «мама устроила». Пах теперь не металлом, а дорогим одеколоном, который выбирала Галина Петровна.
— Костя, мы могли бы съездить к моим родителям на Новый год?
— Мама обидится. Ты же знаешь.
Мама обидится. Мама расстроится. Мама сказала. Мама считает.
На шестой год Лена поймала себя на том, что разговаривает с кактусом на подоконнике. Единственное существо в доме, которое не цитировало Галину Петровну.
Всё закончилось из-за борща.
Свекровь приехала в воскресенье. Без звонка, как обычно. Открыла своим ключом — Костя давно сделал дубликат «для мамы».
— Что это? — Галина Петровна стояла над кастрюлей, морщась так, будто увидела таракана.
— Борщ.
— Это не борщ. Это помои. Костенька, иди сюда! Посмотри, чем тебя жена кормит!
Костя вышел из комнаты, зевая.
— Мам, ну чего ты...
— Я сорок лет готовлю борщ! Сорок лет! А эта... — свекровь ткнула пальцем в Лену, — эта даже свёклу нормально порезать не может!
Лена стояла у плиты. В руках — деревянная лопатка. Та самая, которую Галина Петровна привезла «в подарок» на новоселье, потому что «у тебя, Леночка, даже посуды нормальной нет».
Что-то щёлкнуло внутри. Как выключатель.
— Вон отсюда.
Тишина.
— Что ты сказала? — свекровь побагровела.
— Вон из моей кухни. Из моего дома. Сейчас же.
— Костя! Ты слышишь, что она говорит?!
Лена повернулась к мужу. Он стоял, открыв рот, переводя взгляд с матери на жену.
— Костя, — голос Лены был спокойным, почти ласковым, — либо она уходит, либо ухожу я.
Пауза длилась вечность.
— Лен, ну ты чего... Это же мама...
Чемодан она собрала за двадцать минут. За семь лет — один чемодан. Остальное принадлежало «нам с Костенькой», как говорила свекровь.
И вот теперь он стоит в дверях. Большой, обрюзгший, с мягкими руками и маминым голосом.
— Кольцо, Лена. Я серьёзно.
— Костя, пусти.
— Мама сказала — без кольца не выпускать.
Лена расхохоталась. Громко, некрасиво, с всхлипами.
— Мама сказала! Конечно! А ты сам — что? Что ты сам можешь сказать?
— Я говорю то же самое. Верни кольцо.
Лена посмотрела на обручалку. Поцарапанная, потускневшая. Камушек — смешной, едва заметный. Семь лет на пальце.
— Двести тысяч, говоришь?
— Мама чек сохранила.
— Знаешь что, Костя...
Лена медленно сняла кольцо. Покрутила в пальцах. Подошла к окну и открыла створку.
— Лена, ты что делаешь?!
— Возвращаю. Маме.
Кольцо блеснуло в солнечном свете и полетело вниз. Восьмой этаж. Ни звука.
— Ты... ты с ума сошла! — Костя бросился к окну. — Там же... там же двести тысяч!
— Беги искать. А я пойду.
Она подхватила чемодан и вышла, пока он метался по квартире в поисках ключей.
В такси Лена посмотрела на голый палец. Белая полоска — след от кольца. Семь лет.
— Куда едем? — спросил водитель.
— На вокзал. Мне в Воронеж. К родителям.
Телефон зазвонил. «Свекровь». Лена сбросила. Позвонил снова. И снова.
Потом пришло сообщение от Кости: «Нашёл. Камень выпал. Мама плачет. Ты за это ответишь».
Лена перечитала три раза. Улыбнулась. Заблокировала оба номера.
За окном мелькали московские улицы. Чужие. Холодные. Семь лет она пыталась стать здесь своей.
Телефон звякнул снова. Мама.
«Доча, папа пельмени налепил. Ждём».
Лена заплакала. Впервые за пять лет — не от боли. От облегчения. От предвкушения.
Водитель молча протянул салфетки.
— Спасибо.
— Бывает, — он пожал плечами. — Главное — вовремя уйти.
Лена кивнула. Вовремя — это, конечно, громко сказано. Но лучше через семь лет, чем никогда.
А кольцо... Пусть Галина Петровна его в рамочку повесит. Рядом с Костенькиными грамотами.
Фамильная ценность, как-никак.